Вангашский ряд (стр. 4 )

Я позволил себе отдых – поспал стоя минут пять, а может десять, и побрел дальше. Я с трудом достал часы, но никак не мог понять, половину шестого или седьмого они показывают. При усталости у меня сильно слабеет зрение, но какая теперь печаль – впереди огни.

Слышал, что здесь в горах Енисейского кряжа растет золотой корень – сильный стимулятор, восстанавливающий работу глазного нерва. У меня есть фляжка 0,75 с неразведенным спиртом, но этот стимулятор сейчас ни к чему, а вот сухое мясо лося погрызть на ходу – самое время.

С перевала до мигающих огней еще километров пять – это уже пустяки по сравнению с тем, что пройдено. Можно немного сбавить темп шага и еще разок расслабиться – поспать стоя минуты три, может еще вспорхнет желтая бабочка при звездном свете. Это не она – не та девочка с почтового отделения, а ее лирический образ – она сама не знает, что выдуманный мною двойник все чаще и чаще вспыхивает перед моими глазами, и я, преодолевая сон и усталость, иду к ней недосягаемой, улетающей.

Но на самом деле я иду не к ней, а к другой, которая не так открыто и преданно смотрела весной в мои глаза.... Нет-нет, нельзя их сравнивать, нет одинаковых сердец, и любовь в них просыпается по-разному. Я верю умным книгам, и то, что касается любви, перечитывал еще и еще раз. От Тургенева до Куприна и Бунина, вымышленная умными мужчинами любовь женщины все росла и обрастала многосложными чувствами и переживаниями, и мне стало казаться, что и я открываю что-то еще небывалое. Но имею ли я право ждать и требовать от живых моих современниц этих оттенков переживаний и опять же сравнивать их, живых, оболваненных барачно-приисковой действительностью, с вымыслом великих, опытных в жизни, смеющих канонизировать любовь, как достояние сословия.

Бог мой! Отдай мне ребро, и я слеплю по своим мечтаниям образ девочки, вернее, образ женщины по моему подобию! Разве это правильно, что человек почти вслепую, на ощупь находит свою половинку, а потом сомневается всю жизнь – та ли это его единственная?

Любовь, меченная сомнениями и страданиями, достойна сострадания... Кто это сказал? Или я дорос до этого изречения? Нет, это что-то из прочитанного и забытого.

Наконец-то в морозной тишине, как музыка доносится собачий лай, значит, это последний километр. Попался бы теперь знающий человек, не пугливый, с кем можно было бы отыскать домик старика Вебера...

Есть ли на свете более жалкий поселок, чем питская спецпереселенка? Не найдешь – где тропа по середине улицы, а где дорожка к ветхому туалету за огородом. На одной из темных троп я встретил мужика, неуверенно идущего мне навстречу. Он пытался подать руку, но оступился и сошел с тропы.

- Браток, мне бы дом Вебера, – как можно нежнее спросил я пьяного.

- А ты кто будешь, Эльзин ухажер?

- Мне старика Вебера надо, понял, покажи дом.

- Чичас покажем, а ты не Веркин мужик?

- Нет, товарищ, я приезжий... Давай, иди впереди...

Дом Вебера был окружен аккуратными поленницами, занесенными снегом. У входа стояли деревянные широкие лопаты и метлы; дверь на крыльце на заложке, но легко открылась. Я сильно постучал в обитую войлоком дверь, так как на весь дом гремело радио.

- Битте, заходите!

- Вот, Адам, привел тебе земляка, – поспешно объяснил мой провожатый, отвечая на вопросительный немигающий взгляд старика, и я тут же добавил, что мне его, Вебера, рекомендовал комендант, сказал, что он возит почту до Ереминского...

- Утром посмотрим, лед еще слабоват, но пешеходы сегодня лазали на тот берег в городок, там спирт обещали по праздничным талонам...

В разговор вступил мой провожатый:

- Скажи, Адам, ты таежника у себя оставишь, аль мне забрать его?

- Лучше остаться здесь, может, рано поедем...

- Ну, так ты со встречи налей, а то я и так поздно иду, эх, баба опять шуметь будет...

- Я еще не варил, – оправдывался Вебер.

Я достал фляжку и подал хозяину дома; он тут же загремел алюминиевыми кружками и аккуратно, на слух, налил грамм по тридцать.

- Запивать будете? – спросил Адам.

Я сказал, что буду обязательно, а провожатый отказался, но все же после того, как я отпил из кружки пару глотков холодной воды вслед за спиртом, он выхватил у меня кружку и выпил всю воду.

- Ты сильно разводишь, зря хорошую вещь испортил, – досадовал старик.

- Крепка, наверное, более ста градусов, ну, спасибо, я пошел.

После ухода провожатого я снял с себя все, что задубело от снега и мороза. К моему удивлению, пол в избе оказался теплым. Я спросил, не сам ли он строил это гнездо.

- Сам строил, – сказал Вебер и сдержанно вздохнул, – может, баню затопим? Вода есть, полбака. Когда Вы были в бане?

- Был в холодной общей бане на Еруде, сегодня не возражаю против хорошего пара и пихтового веника, если не затруднит... Не поздно сегодня?

– Найн, мне думается, что Вам надо хорошо прогреться, как бы не заболели, Вы сильно устали. Я пошел топить, это почти быстро.

Пришла хозяйка и, не раздеваясь, стала мыть руки.

- Гутен абенд, кого майн готт посылает к нам на праздник?

- Добрый вечер, случайный прохожий, незваный гость, не хуже и не лучше татарина.

Прогремев умывальником и вытерев руки, она церемонно поздоровалась с поклоном:

- Не помню Вас... Это ничего...

- Я у вас впервые. Завтра будем с Адамом ехать на Ереминский, – поспешил объяснить я, от растерянности, что ли, приняв немецко-русский акцент.

- Река разве держит, утонуть будете, как мороз не вырастет. Девки мои не были, когда пришли?

- Нет, я не видел никого, я совсем недавно ввалился – иду от северного тракта по зимнику. Плохо, только один след был в ваш поселок.

- Это отец Адам вчера ехал, коня сильно устал. Утром хотите ехать? В интернате у меня еще три девки на Пит-городке. Я передачу делаю...

Я снова увидел серый заснеженный лес, и что иду босиком, а снег почему-то теплый, но кто-то меня толкает, а я не могу оглянуться – шея не работает, что-то заклинило до боли.

- Давай маленько едим, париться надо... Устал мужик, – тихо кому-то докладывает Адам.

- Я уже не сплю.

Обрезные валенки грели ноги и мне показалось, что лучше не бывает.

- Парить ноги будем, пихтовый спирт есть, веник пихтовый делал новый, – похвалялся старик Вебер.

Повезло мне. Я как будто протрезвел и попросил дать мне длинный легкий шест – можно жердь от ограды взять – я верну на место...

- Схожу, испытаю лед на реке, если провалюсь, отогреюсь в бане.

- Хороший, правильный дума, – сказал Адам, – вдвоем не утонем, берем большую доску.

На середине реки мы устроили испытание молодому льду – рядом с доской сильно топтались и прыгали. Лед издавал резкий и тонкий звук, похожий на удар хлыста, даже слегка потрескивал, Но не давал видимых трещин. Лунный свет освещал местами камни на дне реки. У самого берега оказались такие прозрачные места ледяного моста, что Адам увидел спящего налима, стоящего головой к берегу на мелком месте между прозрачным льдом и илистым пятачком дна...

- Жалко, фонарь нету, была бы закуска – печень налима...

- Фонарь есть, динамка-жучок в кармане рюкзака, в рукавице. На обух топора лед не пойдет – толстый, неси кувалду.

Адам вскарабкался на каменистый, присыпанный снегом крутояр, а я остался сторожить спящего налима.

Луна померкла в спустившейся с гор снежной морозной мути, и снова стало темно, но было легко и уютно в этой глуховатой тишине. Сверху, от самого бездонного купола неба исходила сама благодать. Отлегли мучавшие меня заботы. Старик Адам старается все делать так, чтобы мне было хорошо. А комендант говорил мне, что он молчаливый, вечно чем-то недовольный в жизни человек. Мне же хочется думать, что он хороший человек, даже веселый. Как мальчишка, карабкался на четвереньках на крутой берег. Да, вот он идет; и в лучик неровно светящего фонаря иногда попадают колени и носки валенок.

- Без привычки рука устает, и плохо горит твой динамик...

У меня динамка работает ровнее и ярче, и я высвечиваю кружок над головой налима. Я не видел, как замахивался кувалдой Адам, но увидел, как на месте удара лед сделался белым, как снег. Адам схватил топор и стал обрубать лед с двух сторон рыбины, и тут же, запустив руку в ледяное крошево, под жабры вытащил на лед почти метрового налима. Еще один вязкий и беззвучный удар обушком, по затылку рыбины, и налим после недолгой дрожи успокоился. Подхватив под жабры неожиданную добычу, Адам направился к яру. Я забрал кувалду и топор и еще светил ему под ноги.

В избе он говорил с хозяйкой на каком-то непонятном мне языке – вроде, как немецком, но я не понял ни одного слова.

- Ихь ферштее нихт, – выпалил я выученную в школе фразу.

Старик поспешил пояснить мне:

- Печенку кладем кастрюля, на мороз и в снег, налим на сковорода с луком и потом – сметана. Если бы была сметана. Корова бросил доиться. Пойдем в баню, угар уже вышел.

Без привычки жаркая, с сырым паром баня и так оказалась для меня почти невыносимой, но когда старик обрушил на меня еще и горячую волну воздуха и обжигающие удары веника, я не выдержал и минуты, скатился на пол. Но пол показался таким холодным, что я сразу устроился на второй ступени полока, принимая удары пихтового ароматного веника горящим заплечьем, терпел, пока не защемило за грудиной и не толкнуло болью у верхнего края сердца.

- Спасибо, – прохрипел я и закашлялся, обдирая размягченные бронхи и горло.

Адам кинул мне под ноги теплую деревянную решетку и я быстро обкатился прохладной водой из какой-то деревянной лагуны.

Пока я натягивал на себя сворачивающееся в закатки ветхое, хуже не придумать, нижнее белье, старик Адам вел борьбу с самим собой. Он хлестал веником с такой силой, что не только хвори вылетали из его распаренного тела, но сами черти бы не усидели, если они и гнездились где-то в тесной груди Адама. Я приоткрыл дверь в парную и сказал, что иду в избу, полежу немного под шубой.

К приходу Адама на столе потрескивала раскаленная сковородка с бело-розовыми кругляшами жареного налима, а на светлой доске-подставке сверкали кусочки печени, замороженные и посыпанные красным перцем. Были и сало, и пельмени.

За ужином и после основательного чаепития я внимательно слушал медленный и длинный рассказ Адама все о том же – о расстрелах в тридцать восьмом, высылке в начале войны, об унижениях уже здесь, в Сибири.

- Я люблю работать вдвоем с конем. Я его не бью, жалко. Не понимает, о чем я ему говорю, а когда пою, как замерзал в степи ямщик, оглядывается, наверное – немного понимает... Ого! Спать надо.

Мне показалось, что я совсем недавно заснул, когда затрещал будильник и хозяйка поставила чайник на плиту. Жалко, что я поселок не посмотрел, только вечером, мимоходом – одни изгороди да сараюшки.

- Спрячь фляжку, дорога длинная, еще пригодится.

Пока мы завтракали, хозяйка завернула в ватник кастрюлю с беляшами.

- На Аяхте в столовой погреете, поедите нормально...

В синей предрассветной мгле я шел по гулкому льду, неся, как клоун на канате, длинную жердь. За мной семенил каурка. Натянув вожжи, в санях стоял старик Вебер и успокаивал коня, который нервно реагировал на потрескивание льда.

- Надо завернуть на Пит-городок, девочкам посылку отдать. Под брезентом и сеном вместе с казенными почтовыми сумками ехал куль картошки, приложение к посылке.

Девочки спросонья не очень-то обрадовались, сказали: “Спасибо, фатер”, и поспешили в теплый дом, куда я закинул картошку. Мы долго ехали молча. Возможно, заботливому старику Адаму было обидно, что дети не смогли ласково его приветствовать – небритого, вечно спешащего, занятого. Может меня стеснялись – раннего гостя в милицейском полушубке и в теплом шлеме танкиста.

На Аяхте мы в столовую не зашли, решили дотянуть до Ереминского зимовья. Я большую часть дороги бежал за санями, хотя Вебер брал второй тулуп для меня, чтобы я мог возлежать на сене, но я боялся хотя бы на миг вздремнуть, боялся простудиться после вчерашней парилки и ужина с легкой выпивкой.

Ближе к полудню высветился ясный морозный день. Попадались следы всякого мелкого зверья и зайцев, что означало, что снег лег уже до весны. Я слышал от опытных людей, что в дни первых снегопадов, уже зимних, они дня три не выходят из своих домишек и норушек, лежат, ждут, может у них даже колени и поясницы ноют. Но вот, в первый же солнечный день все как по команде выходят на разминки и прогулки, да и пища у всех на зиму заготовлена.

Вот мы и въезжаем в настоящую зиму. В долине реки Пенченги, где среди могучих елей притаилось Ереминское зимовье, деревья были одеты как на праздник, в обновленное морозом игольчатое серебро, с летающими красными фонарями снегирей и свиристелей.

Вышло, как и предполагал Вебер – вода на перекате кипела в обледенелых валунах. О переправе на санях нечего было и думать. Впрочем, это и не планировалось. Он имел в виду доставить меня до Ереминского зимовья.

- Друг мой, – сказал старик, – пообедаем, отдохнем... Может здесь и заночуем. Я должен здесь встретить почту из Южно-Енисейска, но не уверен, что кто-нибудь рискнет поехать под снегопад и праздник, это мы с тобой можем, нам хорошо в лесу.... К утру, если река не станет, я поеду назад, а ты пойдешь дальше. Слово дал – надо держать. Я такой же был... Здесь тридцать километров до Ишимбы.

Я посмотрел на часы. Тринадцать пятнадцать, шестое ноября.

- Адам Иосифович, я пойду сейчас... По-другому не выходит, нет времени здесь отдыхать. А переночую на Ишимбе и одолею до вечера седьмого эту веселую дорогу. Спасибо тебе за все – ты настоящий сибиряк.

- Как же ты пойдешь?

- Вот, смотри.

Я раскинул адамову шубу и разделся до пояса, остался в одних носках. Все забрал в связке на рюкзак, взял стоящую у пихты – оставленную кем-то будто нарочно для меня – длинную палку и шагнул в холодную кипень, не признающую мороза. Никому не советую лезть в такое ледяное течение без штанов. У меня были запасные кальсоны, но я не думал, что эти 15-20 метров неуверенных шагов так остудят колени – они начали ныть, как от огня. Когда меня в школьные годы лечили от ревматизма, врач предупреждал о необходимом режиме на всю жизнь – берегись охлаждения.

И вот теперь я уже расстелил свою куртку на снегу, растер ноги скипидаром, хотя эта процедура и казалась мне сейчас никчемной, быстро оделся и закинул рюкзак на спину, посмотрел на ту сторону реки – Адам стоял с кастрюлей беляшей в руках и, как мне показалось, был огорчен до настоящих слез, которых я, конечно, не видел.

Я помахал ему руками, как начинают полет журавли, и побежал по белому полотну лесной дороги, испещренной следами мышей и горностаев. Я не оглядывался. Вот теперь только разгорелись натертые скипидаром колени. Не мешало бы сейчас надеть еще одни брюки, но их нет, как не было в запасе и двух кусочков сахара, чтобы наладить дыхание. Можно, конечно, клевать замерзшую голубику – к зиме она делается очень сладкой и пьянящей, но сейчас это опасно для горла и даже для легких.

Совершенно не видно таежных птиц. Возможно, все они подались поближе к человеческим гнездам. Если остановиться и прислушаться, то зазвенит до писка в ушах лишь одна таежная тишина, и слышно, как сердце отсчитывает секунды. В такие минуты земные заботы уходят куда-то, и я чувствую необъяснимый страх, его неохватность и причастность к вселенской тишине. Вот так можно чего-то ждать миллионы лет, пока какой-нибудь астероид острым углом не зацепит нашу мирную планету и не собьет снова магнитный полюс – и тогда поползут ледники в теплые края, перекатывая валуны от норвежских гор до русских равнин.

Я очнулся от крика черного ворона, извечного жителя сосновых боров и гранитных скал над таежными реками. Мысли мои неожиданно полетели за этим вороном на запад, где гремит и лязгает гусеницами танков и самоходок война. Я опять пошел быстро, словно меня кто-то гнал, торопил.

Так я шел и шел по бесконечному царству белизны, догоняя свои разлетевшиеся по всему свету мысли и такие отчаянные мечты, которых в нормальной обстановке не придумаешь.

Очнулся я снова от крика черного ворона и почти в тон ответил ему:

- Я зде-е-есь, приятель. Будь другом, лети впереди, над моей дорогой, посмотри, нет ли там у речной переправы медведя-шатуна.

И я подумал, что надо достать из рюкзака мой старый охотничий нож, так будет лучше, спокойнее.

Я стараюсь не думать о встрече завтра вечером. Как он далек, это завтрашний вечер, тысячи, тысячи и тысячи однообразных шагов в этой белой беззвучности, в неизвестность. Я не могу совместить эту завтрашнюю встречу с тем, что сейчас у меня на душе – зыбкое, непонятное. Пожалуй, сейчас рядом со мной, земным винтиком или пылинкой мироздания, никто не может согреться, ничья душа. И мне кажется, что я никого не люблю. Вспыхивают в памяти далекие картины о трепетных минутах, когда любовь как бы мимоходом обжигала и на какое-то время доводила меня до головокружения, а потом бросала меня, неустойчивого, и мне было стыдно за себя, за свой порыв быстрой готовности к преданности навсегда.

За дружеским столом, пожалуй, не стал бы ни рассказывать, ни вспоминать, но здесь, на таежной тропе, я смогу снова пережить те минуты, чтобы потом уже никогда о них не думать – минуты и дни первой любви.

Было ли мне одиннадцать лет? Была тяжелая голодная зима, и нам, маленьким и не совсем маленьким детям, в столовой давали раз в день по поварешке вермишелевого супа. За эти супом в столовую ходил я, потому что был здоровее Суло, а маленький Вена на такое дело еще совсем не годился. Был у нас привезенный в Сибирь из дома латунный глубокий блестящий, луженый изнутри котел, в котором мама летом варила варенье. С этим золотистым сверкающим котелком я и ходил за супом.

Пробежав по морозу, я уже пытался дотянуться до ручки столовской двери, которую надо было сильно дернуть на себя двумя руками. Для этого я накидывал котел на шапку, как шлем, и сильно дергал дверь – и вот она легко открылась, и на меня вылетело нечто яркое, как большой цветок подсолнуха в светлой беличьей шубке. Цветок был снабжен двумя васильками вместо глаз и алой гвоздикой – ниже них. И эта гвоздика сказала:

- Не пущу, мой рыцарь, – закрыла своей спиной ручку двери. Два синих василька улыбались, а гвоздика показала ровные белые зубки, которыми только золотые орешки щелкать. У меня что-то оборвалось внутри. Васильки своим небесным светом держали меня на месте; я снял котелок с головы и попытался прикрыть залатанные колени брюк, украшенных пятнами раздавленной ягоды и запятыми фиолетовых чернил. Надо бы сказать: «Пропусти, дочь солнца, я иду за живой водой моим меньшим братьям», – а я сказал почти серьезно:

- Не балуйся, пропусти, мне некогда...

- Подари, рыцарь, мне твой золотой шлем...

Я молчал, уставившись на веселое лицо цветка – подсолнуха. Действительно, у нее были золотистые волосы, но в этом сочетании с голубым и алым было что-то почти дикое, что боязно трогать руками...

- Ты где живешь, рыцарь? Сестра о тебе говорила, ты красиво рисуешь, нарисуй меня...

- Я живу в четвертом бараке, наши нары с дальнего конца, от горы, приходи.

- Почему не спросишь, как меня зовут? Я знаю, как тебя зовут.

- Приходи, но сейчас пропусти...

Кто-то изнутри пнул валенком в дверь и подсолнух в серой шубке подлетел в мои объятия и коснулся теплым носом моей холодной щеки. Мы так и стояли, наверное, целую секунду, пока вышедший из столовой вслед за пинком Костя Лапин, растягивая рот, не стал в упор рассматривать нас и заикаться.

- Проходи, азиат, – нежно сказала она и снова коснулась носом моих губ. Костя пошел, оглядываясь.

- Иди, неси суп своим братишкам. Я уже поела здесь, у меня талончики. Я зайду... у тебя есть интересные книги?

- Найдем, – сказал я и зашел в столовую.

Пока мы с братишками ели суп, мама потрогала ладонью мой лоб.

- Да у тебя температура. Ты такой красный и лоб горячий, где простыл опять?

- Нет, мама, у меня все в порядке. Я не могу больше ходить в столовую в этих штанах.

Мама молчала. Я знаю, что она присматривалась к шевиотовым брюкам отца, которые лежали в ящике, вроде как про запас, но оставляла их на вырост, не переделывая.

Волнующее создание – девочка-цветок, забежала в наш барак, и, прежде чем поздороваться с мамой и со мной, осмотрела перспективу барака с подвешенными для просушки валенками и портянками и, чуть смутившись, раскланялась как балерина перед мамой, повернулась ко мне спиной и попросила помочь ей снять шубку. Я положил легкую шубку на нары, на нашу постель. Меньшие братишки осторожно потрогали этого ловко сшитого зверя... Домохозяйки и ребятишки наблюдали за нашей нарой, где юная незнакомка перебирала мои книги, тетради и разные лесные сувениры. Был у меня ценный камень – кусок белого кварца с прожилками золота. Она покрутила этот камень в тонких розовых пальцах.

- Ты был в золотой шахте? Там все сверкает? У тебя много таких камней?

Я ответил василькам, светящим в самое мое сердце:

- Из шахты такие куски выносить нельзя, видишь, настоящее золото. Я нашел этот камень в отвале, если хочешь – я тебе его дарю. В шахте ничего не сверкает, если нет света. Все от света, от солнца, ты понимаешь меня?

- Понимаю. Мне нравится, как ты сказал – все от света... Правда, что я от солнца такая рыжая? Скажи, что, я похожа на цветок?

- Правда, но этого я еще не говорил...

- Но ты так подумал, скажи, думал ведь, да?

- И сейчас думаю и буду думать.

- Тогда, – и она своими губами коснулась моей щеки и мне показалось, что я ослеп – я видел только одно сияние. Когда я стал видеть, то понял, что все население барака смотрит на нас, а мама даже чуточку прослезилась.

- Одень меня.

И я уже по всем правилам, по книге, помог ей одеться, даже шапочку помог ей завязать, и появились у моего подсолнуха как бы уши котенка – такая смешная была шапка.

- Проводи меня.

Я кинулся одеваться, но она изменила свое решение:

- Не надо, я пойду еще в другие бараки, хочу посмотреть, до свидания.

- Приходи, девочка, я на гармошке сыграю тебе, – догадался уже вдогонку сказать мой братишка Суло, не менее очарованный, чем я.

Девочка ушла, и жизнь моя опустела надолго, пожалуй, на целый месяц. Даже после того, как сестра увезла ее в Красноярск, я думал о ней, и теперь, на заснеженной тропе, я помню ее. С ее уходом что-то ушло из меня. Мама убеждала меня, что только в сказках простаки Иванушки бывают обласканы принцессами:

- Это счастье не твое. Неравная любовь только унижает человека, успокойся.

Подаренный мною кусочек кварца она унесла. Бывало, что я дарил и более дорогие камни и свои этюды, и даже этюд Левитана в надежде на то, что может повториться и вернуться все, что улетело тогда в детстве вслед за белым камнем со сверкающей прожилкой золота...

Зимовье Ишимба, казалось, спит среди белых снегов, и если бы не легкий столбик светлого дыма над крышей зимовья, можно было бы подумать, что все ушли на праздник в Южно-Енисейск.

- Разрешите погреться у вас, – приветствовал я во дворе хозяйку зимовья, которая пыталась загнать в тесную стайку разгулявшегося бычка.

- Милости просим, – отвечала хозяйка, – берите палку, извините, помогите загнать этого черта! Баню затоплять, наверное, ночевать будете?

- Для меня баню топить не нужно. Я напарился вчера, едва отхожу. Ночевать я буду, если в зале натопите – буду рад.

На крыльцо вышел хозяин в накинутом полушубке.

- Вроде бы знакомый парень! Здорово! Заходи, сейчас прогреется зал. Тут у нас с распутицей никого не было уже целую неделю. Ты откуда взялся, с Ереминского?

- Так река уже встала? Нет? Так что же ты, перелетел, что ли?

- Перебрел сегодня в одиннадцать часов.

- Старая, как в бане с водой? Надо мужика спасать – пихтовым веником пройдемся по суставам на сильном пару.

- Спасибо, не беспокойтесь, добрые люди.

Но я был рад, что незнакомые люди суетятся, готовы лечить меня. Они почти внесли меня в зимовье с моим рюкзаком и длинной осиновой палкой, еще той, с бушующей реки Пенченги.

Войдя в зимовье, я увидел, что на нарах среди одеял копошится молодая женщина, она показалась мне сильно пьяной. Но хозяйка зимовья стала ее уговаривать уйти в ее комнату таким ласковым голосом, с такой терпеливостью, что я понял, что вижу несчастную, очень больную молодую дочь хозяйки.

Она смотрела на меня с открытым ртом, пытаясь узнать, от кого же ее гонит мать в свою клетушку. Она заупрямилась, как маленькая, протягивала руки ко мне, пыталась забраться в карман. Видно гости давали ей конфеты. Мать силой увела ее, и мне показалось, что она не заплакала, а залаяла срывающимся басом.

Я вышел из зимовья посмотреть, как идут дела в бане. Вода видно еще с вечера была теплой, а тут во всю пыхтели в топке лиственничные поленья, охваченные красным хаосом пламени, и над черной водой в огромном котле летали беспокойные струйки пара.

- Каменка тоже доходит, – тихим голосом сказал хозяин, вышедший из зимовья следом за мной, – посидим здесь, пока старая там приберет...

Мы уже не ожидали сегодня никого, вот наша несчастная Маша и играла на нарах в зале. Мы ее к людям совсем не выпускаем. Сейчас Полина ее накормит и закроет в комнате.

Я спросил хозяина, дружно ли скатывался хариус в Ишимбу с боковых ключей нынче по листопаду, и удалось ли загнать рыбу в морды и вентери, но он почему-то не мог переключиться на этот разговор, а пытался растолковать мне разные диагнозы болезни дочери, надеясь на чудо... на исцеление...

- Вот мы и побоялись других детей завести, на ком то из нас наказание Божье наложено...

- Простите за прямой вопрос, – извинился я, – до ее рождения Вы много пили? Где работали, какой образ жизни вели? Я слышал от врачей, вот и решился спросить, случай – то тяжелый.

- Да, пожалуй, твои врачи были правы. Работали мы на Бодайбинских приисках. После голодного детства, после Гражданской, наконец-то стала жисть налаживаться. Пофартило нам с золотом, да не одно лето. Пили, конечно, ну не так, чтобы очень, но подходяще – субботу, воскресенье, иногда и понедельник с разгону прихватишь. Отец моей жены Полины, тот действительно пил, даже кончился от белой горячки.

- Вы же должны помнить от деревенского попа, который, наверное, часто повторял и предупреждал, что грехи наши скажутся на четвертом поколении...

- Вот такая жизнь идет, одна боль и никакого утешения впереди.

На Ишимбе пар в бане показался мне более резким и обжигающим, чем у Вебера, но я терпел и массаж суставов скомканным хвойным веником, и хлестанье березовым веником в таком пару, что зимовщику пришлось при этой экзекуции надеть рукавицы. С самого начала хозяин был в шапке; потом он предложил и мне вязаную в два ряда шерстяную шапочку, но мне показалось, что от нее жар становится еще нестерпимее.

Подобные процедуры я проделал и на спине хозяина, может даже переусердствовал немного без привычки, так как он выскакивал из бани и валялся в снегу, а потом снова забирался на полок и просил кинуть на каменку пару ковшей горячей воды.

К нашему возвращению горница зимовья преобразилась: у нары стоял длинный стол под яркой клеенкой, увенчанный начищенным самоваром во главе свиты разных тарелок с богатой холодной закуской: соленые грибы, малосольный хариус, темное мясо – наверное, кабарги, смесь из огородных овощей, украшенная мелко нарезанным луком.

Появились кружки и граненый стакан для гостя, и стеклянная банка с самогоном.

- Не обижайтесь, – выступил я, – разрешите предложить вам чистейший спирт. Простите, я боюсь любой самодеятельности с алкоголем.

Хозяева с большим интересом выпили не разведенный спирт, словно вспомнили жизнь на шумных ленских приисках, даже прослезились. Я попросил холодной воды, чтобы разбавить спирт наполовину. Наконец-то я добрался до обильной пищи и боялся, что от чистого спирта потеряю вкус ко всякой еде.

Когда мой спирт был допит, хозяйка попросила показать документы, такой порядок – она регистрирует приезжих... нет, нет, они доверяют мне, но порядок есть порядок, и он одинаков для всех.

Они очень бережно и долго рассматривали в моем большом по размеру удостоверении с красными корочками вдавленную золотую надпись «Министерство цветной металлургии СССР». Фамилия и имя в удостоверении совпадали с данными паспорта и командировочного предписания.

Был налит самогон, и хозяин стоя предложил тост за дорогого гостя, специалиста по золоту. Хозяйка тут же добавила, что она с первого взгляда определила, что Бог послал им на праздник ученого человека, хоть молодого, но важного, и как – то она смешно сказала:

- Спасибо, что не побрезговали нашим простым угощением...

Я тоже предложил тост стоя за сибирское гостеприимство, за здоровье ваше, добрые люди, за нашу победу, с праздником Октября, с Богом!

Милые хозяева пытались мне еще налить, но я сказал, что могу умереть после такой бани, такой вкусной еды и обильной выпивки. Даже чай не пойдет. Утром выходить надо рано, чтобы к обеду попасть на важный прием – дело казенное.

Как-то получалось, что я мало думал о встрече, но прийти я должен в срок и быть в хорошей форме. Я попросил разрешения прилечь на приготовленный матрас и шубу.

Не знаю, сколько я пребывал в забытьи, но проснулся оттого, что горело внутри. Лампа нещадно дымила, и длинный узкий хвостик пламени пытался достать из стеклянного горлышка низкий потолок зимовья.

Хозяин спал за столом, опустив голову на руки. Я поправил лампу, нашел кружку с чайной заваркой и тарелку с размороженной брусникой и, после недолгого визита во двор к отвязанной собаке, сполоснул лицо холодной водой и с удовольствием поел сочной брусники.

Когда я проснулся во второй раз, стол был прибран, чайник нагрет над горячим самоваром. На тарелке был завтрак и сверток на дорогу. Я налил во фляжку душистой таежной заварки, в которой преобладал запах черной смородины, долил кипятком и сунул фляжку вместе со свертком хлеба и холодного мяса в рюкзак.

Я не стал терять времени на условность прощания. Все было сказано. Положил под тарелку десятирублевую бумажку со своим адресом и без стука закрыл за собой дверь.

Над плоской сопкой розовела полоска света. Молодая собака пыталась лизнуть меня в нос и сильно крутила хвостом. Я хотел пристегнуть ее к будке, но зная, что она подымет звонкий лай, разрешил ей проводить меня. Я на ходу умылся снегом. Собака, подражая мне, тоже совала нос в снег, что – то звучно вынюхивала и чихала, и снова бежала впереди меня по белой нетронутой дороге, выписывая петли по обочинам дороги, не углубляясь в тайгу. Собака еще не была натаскана на осеннюю охоту, но оказалось непросто отослать ее назад на зимовье – пришлось применить прут из молодой рябины. Собака пошла назад по дороге, оглядываясь. В такие моменты я грозил ей прутом и рассекал воздух понятным для собак жестом.

И хорошая разминка в бане, и настоящий ужин придали моим ногам выносливость. Как на удачу мне еще не было обильного снегопада, что часто случается в Удерейской тайге именно в эти дни. К двум часам дня я вышел на открытый склон горы, откуда просматривалась долина Мамона и гора за Удереем. Из-за лесистого увала поднимались дымки.

Я поел на ходу, чтобы не заходить в дома. Кому нужен в праздник незваный гость? Но обходной дороги не было, и мост через незамерзшую речку был как раз в середине единственной улицы поселка Мамон.

Разгоряченные люди слонялись по дороге, нестройно запевали, смеялись. Увидев меня, группа остановилась, и мне ничего не оставалось делать, как поздороваться, поздравить с праздником и пройти мимо, я не хотел останавливаться, но меня узнавали, обнимали, кажется, даже незнакомые женщины и потащили в новый большой дом, где гремело застолье. Хозяин квартиры, техник-строитель этого нового дражного поселка, узнал меня и тоже принялся раздевать. Рюкзак я не отдал никому, а повесил на большой гвоздь за печкой.

- Что, может выстрелить? – пошутил хозяин. Я успокоил его: там документы, бинокль и буссоль – хотя они тоже раз в год могут выстрелить.

- Так ты без оружия и таскаешься по тайге? Говорят, недавно в районе Ишимбы ограбили фельдъегеря...

- Не верьте, болтают, я утром оттуда, зимовщик рассказал бы мне.

- Как знать! – сказал техник и усадил меня за стол рядом с собой. Оказалось, что многие меня помнят и знают обо мне больше, чем я сам – это так всегда бывает, когда человек долго отсутствует и никто о нем толком ничего не знает. Признаться, это меня как-то неприятно задел.

Не успел я как следует закусить после тоста, как меня позвала на кухню молодая женщина. Она что-то собиралась сказать, но не говорила – курила и смотрела на меня.

- Вы с Анастасией зарегистрированы? – спросила она, пристально глядя мне в глаза, и выпустила узкую струйку дыма, как это делают клоуны в цирке на детских спектаклях.

- Нет, а что? – я долго смотрел в ее затуманенные вином глаза и повторил свой вопрос.

- Не ходите туда... Я была вчера на вечере в вашей экспедиции. Я в прошлом году работала в отряде Павлова. Теперь я работаю в Управлении в общем отделе. Все телеграммы и письма проходят у меня регистрацию. Нам надо поговорить. Мы можем встретиться у Дуси, продавщицы – у нее есть свободная комната. У меня есть что сказать... Анастасия тебя не ждет.

Я постарался не измениться в лице – не сжать губы, не моргнуть глазом.

- Я пойду. Где Вас найти в Южно-Енисейске? Не в Управлении, а где-нибудь. Я живу у Зины. Ее старший брат – начальник комитета, того, да-да, самого. Девятого я буду на работе, телефон даст станцию по требованию. Зря Вы уходите... Конечно, я Вас понимаю.

Я подсел к хозяину и сказал, что мне надо уходить, обстановка непонятная.

- Я слышал. Поешьте, выпьем еще... я отвезу Вас немного позднее...

- Но уже темнеет, или погода портиться?

- Это для Вас даже лучше.

Пить я уже не мог, и еда не шла. Я готов был бежать, но все же дождался, когда хозяин вышел из – за стола, что-то сказал хозяйке. Музыка загремела с новой силой...

На конном дворе спал дежурный конюх, но он быстро понял нас, и через несколько минут вороной жеребец бил копытом перед кошевкой с медвежьим пологом.

- Куда ехать, Алексеич? – оглянулся с облучка конюх.

- В технический поселок и сразу назад.

Мы как-то лихо развернулись, чуть не опрокинулись на повороте и сразу набрали такую скорость, что Иван Алексеевич прервался на полуслове – снег летел из – под копыт и сырые комья попадали, как по заказу, прямо в лицо.

«Снег летел буланому под ноги,

В спину дул попутный ветерок»,-

снова начал было Иван Алексеевич, но взял слишком высоко и захлебнулся от встречного ветра.

Мы проскакали молча километров пять, отворачиваясь от колючего северного ветра. Зачем я спешу к развязке, зачем добиваюсь какой-то ясности, от которой только боль и унижение.

Если бы мы круто повернули назад, я бы, пожалуй, не стал возражать и сопротивляться, я даже выпил бы немного. Но черный конь ровной рысцой отмеривал сумеречные снежные километры, ускоряя момент, когда я должен буду что-то решить. Да, или нет... Что заранее решать, я все пойму с первой минуты.

В техпоселке навстречу стали попадаться какие-то странные люди – лезут под оглобли или стараются на ходу броситься к нам в кошевку. Двое мужчин как-то умудрились забросить к нам в передок кошевки толстую пьяную женщину.

- Ребята, довезите, – едва выговорила она и пришлось нам сделать крюк к ее бараку, где мы едва развернулись и ускакали от желающих покататься парней и девушек.

- Здесь остановите, спасибо.

- А может мы подъедем, подождем, вдруг – замок.

- Нет, мужики, поезжайте. Если надо, я пешком приду – вечер еще длинный.

- Не горячись, не торопись... Ну, мы поехали, – и мои добрые ангелы потерялись в усилившемся снегопаде.

В переулке не было санного следа, была только неровная тропинка к калитке и крылечку, которые выглядели как-то жалко. От длинной поленницы дров почти ничего не осталось, хотя зимы еще не было. В сенях был снег – это от завихрений западного ветра. Ни света, ни признаков жизни. Значит, правду сказала Тамара на Мамоне, что здесь меня не ждут. Значит, я напрасно искал письма на Еруде. Нет, я не буду просить никаких объяснений. Надо зайти. Я пришел в срок, как обещал. Это дает мне право решать наши отношения, как найду нужным. Я немного опоздал – это верно. Может, болеет...

На стук в дверь вышла Анна Ивановна, спросила – кто, я ответил. Со звоном спрыгнул крючок, я открыл дверь в темную комнату, нащупал выключатель. Слабая лампочка осветила уходящую сгорбленную фигуру старушки.

- С праздником, здравствуйте, – тихо сказал я.

- В тяжелый день ты явился... Настя болеет.

- Что с ней?

- Очухается, сама расскажет...

- Где она?

- В комнате, спит. Ничего серьезного, перепила – была на вечеринке в вашей конторе.

Сбросив куртку и тяжелые ботинки, я прошел в ее комнату и зацепил ногой таз у кровати.

- Пришел? ...а я думала – не придешь...

- Я же сказал, что приду. Хотел еще вчера, но сил не хватило....

- Чего не писал?

- Так я же в тайге был. Только раз выходил на почту, думал, будет от тебя письмо.

- Раз был на почте, почему сам не написал? Мог и перевод послать.

- Я деньги буду получать только после отчета. Я же оставлял деньги, сколько мог...

- Я ездила в Красноярск... ладно, иди, завтра сходишь в баню...

- Был в бане вчера, белья чистого у меня действительно нет, где мой чемодан?

- В передней, за диваном... там и книги твои... Ты не думай, это на время убрали, утром поговорим...

Я вышел в переднюю, и только тут заметил, что на диване под покрывалом лежит братишка Вена. Я погладил его плечо, он не спал.

- Я так долго ждал тебя... В школе все хорошо, но отсюда меня забери, я не могу слышать, в общем, тут тебя не ценят... не уважают.

- Хватит, – сказал я и достал сверток с завтраком и флягу с прохладным чаем, подал их брату.

- У тебя все цело, ты что, не ел?

- Ел совсем недавно, на Мамоне, попал на праздничный обед. Так что ешь. Меня там оставляли ночевать, на что-то намекали, вот я и пришел.

- Хорошо, что пришел. Лучше нам уйти, – тихо сказал Вена. Вена перешел в восьмой класс. На месте ссылки родителей была только семилетняя школа – вот он с разрешения Анны Ивановны и занимал диван рядом с моим чемоданом. Он вырос на людях в общих бараках. Понимает и видит людские взаимоотношения.

- Ни о чем не спрашивай ее, – добавил Вена, – она запуталась, будет врать тебе – они чужие нам люди.

- Ладно, спи, я уйду в контору – тут тесновато, закрой за мной. Ты в первой смене? Я тебя после уроков там же в школе и заберу – пока я не знаю, куда определимся. Уходя, поблагодари Анну Ивановну за уют... Она добрая женщина...

В конторе дежурили два техника, одного из них я знал. Тогда в учреждениях по праздникам несли поочередное дежурство работники конторы. Было это обставлено вполне бдительно – из райкома и КГБ, а возможно еще откуда-то, звонили каждые пару часов, надо было отвечать, что все в порядке.

Ребята не удивились моему приходу – они знали, что Кузьмина и меня ждут на организацию работ на Герфедском базисе. То, что я с рюкзаком и чемоданом пришел в контору, а не на квартиру, казалось, у них не вызвало интереса – это меня вполне устраивало. Их интересовало больше, удачно ли я рыбачил в северных таежных речках.

Необычно рано для послепраздничного рабочего дня пришел в контору начальник экспедиции Петр Александрович. В своем кабинете он долго расспрашивал меня о проделанной работе и о возможности продления договора на строительство геодезических знаков на Вангашском ряде в следующий полевой сезон. Как бы мимоходом спросил, насколько соответствуют действительности устные доклады об исключении из производства золотоносных полигонов реки Еруды. Я показал кальку, сделанную мне техниками ерудинского маркбюро. Кроме обозначения масштаба, никаких подписей и цифр на кальке не было. Я показал участок полигона, который включен в выполнение кубажа, а на самом деле там все пни на месте. Интересовали и другие вопросы, но я не знал их сути. Наконец, он спросил меня, глядя в глаза, как я лично отношусь к такого рода деятельности местных организаторов производства.

- Я не хотел бы бросать в них камень. Вернее, мне не хотелось бы быть инициатором этого обвинения. Не поверят – дело закроют, а нам отомстят. Здесь закон – тайга, время такое...

- Но если дойдет до следствия, можно на ваши показания рассчитывать?

- Можно и нужно. Но пока торопиться не стоит...

- Отчего же тогда наши заказчики – и милиция, и КГБ собирают компромат о нашей деятельности? Кто знает, что у тебя на прошлом рабочем месте были какие-то трения?

- Все знают, вся школа, все дети...

- Но почему же тогда повторно поднимают все характеристики и сведения, с кем ел, с кем пил...

- Делать нечего, вот и маются дурью. Раскрывали бы обман государства, приписки, туфту, так нет!

- Теперь самый главный вопрос: готов ли ты в ближайшие дни принять участие в замерах Герфедского базиса.

- Готов!

- Ты знаешь, что это работа без перчаток, от дыхания туманятся линзы. Отсчеты требуют орлиного глаза и абсолютной точности, до сотых долей секунды. Работа срочная, в данный период самая важная...

- Я готов.

Мне легко было быть готовым, только устроить брата с жильем и уйти из поселка, куда глаза глядят...

- Спасибо, скажите Кузьмину, что вы пойдете с ним. Он на этом условии согласен.

- Мы с ним работали весело, он все арии Большого театра перепел и даже дирижировал, стоя под самой вершиной лиственницы на крепком суку, очень походил на Мефистофеля. Но это так, для разрядки – дожди были затяжные, так он развлекал меня.

- Значит, обстановка ясна?

- Для меня ясна. Спасибо.

А потом был Герфедский базис, ноябрьские морозы под минус тридцать, дырявое зимовье на прииске партизанском, куда мы тянулись ночевать уже по темну. Базис – это общепонятное слово – основа, а в геодезии базис это измеренная сторона треугольника. И если точно измерить в градусах, минутах, десятых и сотых долях секунд прилежащие к ней два угла, то мы можем вычислить длину двух остальных сторон треугольника. Из таких условных треугольников и состоит геодезический ряд – основа любой карты. Так как эти условные треугольники в природе очень большие – каждая сторона треугольников 3-го класса километров 5-10, то и исходная сторона должна быть не менее двух-трех километров. Измерить эту сторону нужно точно. Скажем, длина базиса у нас примерно 18012, 530 метров. Чем точнее измерение базиса, тем точнее расстояние и на земле и на картах. Приборы измерения выглядят, казалось бы, просто. На большом фанерном барабане в один слой намотана светлая проволока. Нет, не алюминий – инвар. Инварная проволока не меняет длины ни при плюс 40, ни при минус 40 градусах. На обоих концах этой проволоки шкала из того же металла с приспособлением вроде микроскопа, и еще по петле на каждом конце шкалы, чтобы подвесить гири килограммов на 15, чтобы проволока была постоянно натянута. И гири, и проволока, и шкала с окуляром навешаны на два тяжелых штатива, на расстоянии друг от друга чуть более 20 метров. Почему 20 метров? На базисной линии через каждые 20 метров врыт в землю столб диаметром не менее 18 сантиметров. Высота столба над землей – примерно 70 сантиметров. В каждый столбик вставлен металлический штырь с острым концом – вроде как у граммофонной иглы. Вот над концом иглы и зависает шкала с окуляром, и в другом конце проволоки, на другом столбике, то же. Когда проволока натянута под тяжестью гири и успокаивается боковая вибрация, мы с СС в одну и ту же секунду записываем показания окуляра – получаем расстояние между концами иголок. Но на этом дело не кончается. Этот прибор мы наматываем на барабан и закрываем в коробку. Тут же проводим измерения другой подобной проволокой, и по данным этих двух проволок выводим среднюю длину. В журнал должен быть записан день, температура воздуха, видимость, скорость ветра. Если столбики на линии базиса врыты летом, то измерение лучше проводить уже по мерзлой земле, когда линия «успокоится».

Те, кто готовили для нас линию базиса, не могли найти ровной двухкилометровой полосы, так что нам пришлось пройти этот участок дважды нивелирным ходом. Вот когда нужен бы был компьютер! А его еще не было, а если бы и был где-нибудь в Англии, то нашей логикой он был бы загнан в лженауку, рядом с детектором лжи.

Подкручивание барашков на штативе, разматывание проволоки и еще кое-что может быть проделано в рукавичках или перчатках, а регулировка окуляра и шкалы, запись данных – все это нужно было делать голыми пальцами. По инструкции, на ночь на линии можно оставить только лопаты. Все остальное хозяйство мы носили в холодный вагончик в поселок, где ночевали. Были у нас подсобные рабочие – женщины, оставившие детей в яслях и у соседских бабок. Не ближе двадцати метров от наших приборов наши помощницы жгли костер, где мы отогревали руки через каждые полчаса. Вот так, от рассвета с ветром-хиусом, до красного морозного заката, половину ноября и весь декабрь. При минус восемнадцать мы имели право не работать. Список морозных дней мы заверяли в сельсовете поселка и прикалывали к акту. За работу в актированные дни нам платили по две основные зарплаты, то есть вместо двух тысяч мы получали четыре, плюс полевые – 60% в месяц. Это была зарплата секретаря райкома, и поэтому многие считали, что мы в тайге только бродим и свистим, чтобы большие деньги получать. Женщины-рабочие нашего отряда, перетаскивающие целый день тяжелые штативы и собирающие дрова для костра, видели нашу с СС работу изнутри и сравнивали свою работу и нашу применительно к зарплате. По из мнению выходило, что для них это легкая работа, не то, что шахта, и платили мы им больше, чем контора рудника. Но был еще одни плюс или минус за нами, который мы не замечали.

- Вот целый месяц вместе ишачим, – говорила Женя, грубая курящая женщина, – таскаемся по тайге, и не одного мата не слышали от наших анжанеров, вот это, бляха-муха, мужики, расскажи – не поверят...

- Мат пригоден к соответствующему случаю, и в рядовом разговоре он ни к чему, только дело портит, – объяснил СС, слегка сияя.

- Вы когда-нибудь матерились, Сергей Степанович? – спросила та же Женя, которая пыталась выглядеть этаким развязным мужиком.

- Было дело, – смутился СС, – но рассказал он об этом случае невыразительно, потому что не был применен в нужном месте мат.

Перед самым отъездом хозяйственник экспедиции потерял или продал карточки на жиры и яичный порошок, а объявил об этом только тогда, когда поезд отошел от Ярославского вокзала и СС не мог ничего предпринять, только высказаться с добрыми пожеланиями по этому поводу.

Теперь уже мне придется перевести речь СС на цензурный язык для читателя: «Из тебя, завхоз, толкового яичного порошка не получится, а жира и подавно, так как ты весь состоишь из дерьма». Этот разговор передавался в наших подразделениях с добавлением разных украшающих атрибутов и в конце концов, выглядел как анекдот.

Справедливости ради должен подтвердить и засвидетельствовать, что наши небольшие подразделения были островками бытовой цивилизации в разливанном море беспредела, очковтирательства, обмана, сквернословия, что выплеснулось на волне неустроенности военных лет.

Сидя у коптилки в углу зимовья, освещенного мигающей электролампочкой, мы кропотливо проверяли все наши столбики цифр, суммы, разности – все искали ошибки, которых, к счастью, не делали, старались не делать – и вот, наконец, СС выпрямился, размял поясницу, потом уперся обеими руками в потолок зимовья, напоминая похудевшего Антея, который уперся ногами в земной шар и подпирает небо со всем его таинственным содержанием на вытянутых руках.

- Поздравляю, Василич, мы сделали в некотором роде большое дело, в центре проверят, думаю, все будет в порядке. Теперь все наши полигоны Красноярского края можно привести в государственную систему... Не понимаешь меня?

- Не совсем. Ну, сделали, постарались...

- Поясняю просто. Твой любимый край, вернее регион, пока единственный в союзе, имеющий общую систему. Все запасы, все полигоны можно нанести на точную карту и планировать все, что связано, в перспективе, имея в виду и финансы и производственные мощности.

В наше зимовье заглянула Женя, раскрасневшаяся от пара:

- Мужики, давайте в баню, там еще пар есть, не весь выхлестали, а оттуда прямо к Прокопьевне, там ужин. Уважьте нас, темных, не побрезгуйте нашим к вам уважением.

- Спасибо, мы все поняли, придем, – сказал СС, – что за слово «не побрезгуйте» – это у вас только такое уходробительное выражение – не побрезгуйте, я вас облобызаю... Хуже быть не может, уж извините.

- Язык формируется сам собой, – тихонько возражал я, – вот увидите, дорогой Сергей Степанович, как мы заговорим через 20-30 лет, словно не было у нас Лермонтова.

- Почему Лермонтова?

- Он по языку ближе всех к нам. Пойдем, не надо опаздывать.

И мы побрели в баню по бугристым темным и скользким тропинкам зимнего Герфеда. Это была рядовая, если не худшая баня, общая – вначале для женщин, а потом – мужчины. Был пар, но был холодный пол, к которому я всю жизнь не смог привыкнуть. А потом был ужин. От наших закутанных в брезентовые брюки и куртки пингвинов, едва шевелящихся на работе на холодном ветру, остались только далекие намеки – перед нами были чисто одетые не старые женщины, уже вдовы и солдатки, с печальными глазами, неумело накрашенными ртами, готовые улыбаться. И мы, словно давно не виделись, кинулись их обнимать, поздравлять с окончанием полевого сезона. Кто-то догадался принести гитару, и СС привел ее в рабочее состояние. Вначале вечера были два городских романса – «Черные очи и белый конь лихой» и просто «Черные очи».

А потом был винегрет – неизменный, если было из чего его сделать, и было почти невероятное: картошка, потушенная с темным, крупноволокнистым, хорошо разваренным мясом молодого лося – сохатого по-сибирски. Сахару не было, но из чего-то ухитрялись варить самогон. Облагороженное брусничным соком, это зелье как-то сразу пошло в горло, как босой ангел. А после второго полстакана я уже вынужден был отказаться: сказал, что совсем не пью, сердце, а так чуток выпил по важности обстановки. Спасибо.

Утром СС жаловался, как-то тяжело на душу действует, придумай что-нибудь; но мою нелегкую задачу решила все та же Женя. Она принесла в медицинской бутылочке немного спирту и банку с капустным рассолом.

- Вот, поправьте немного голову, да и приходите – мы все готовы к бою...

- За нами лошадка должна прийти, – тихо начал толковать я, но СС после принятого допинга повеселел и сказал:

- Нельзя, Василич, обижать хороших людей. Жизнь, в общем, и помнится по хорошим встречам.

СС как всегда был прав. В компании уже не было того веселья, да и почти никто не пил. Женя попыталась напоить СС, но он тихо пел русские романсы, больше для себя, и наконец пришел парень из нашей конторской свиты начальника и сказал, что пора ехать, а то засветло не добраться.

- Тогда заночуйте, а утром потихоньку поедете, – советовала Женя, очень сочувствуя парню, который наверняка хотел поесть и отдохнуть.

- Нет, у нас приборы, отчет, надо ехать, всему хорошему бывает конец, – сказал СС Кузьмин.

- Спасибо, дамы, были рады познакомиться, извините, коли что не так, спасибо за службу, без вас что бы мы смогли? Да ничего!

Наш возница ел, пока мы увязывали наши инструменты. Выходит так, что нам придется по очереди бежать за возом.

- Вперед, вперед, пока нас ноги носят!

А каждый день уносит частичку бытия...

- Это откуда, Сергей Степаныч?

В слабом потоке света от низкого окна стояли люди, любившие нас еще час тому назад. Я их буду помнить, как многих других добрых друзей моих по сибирским кочевьям. Они аплодировали гитаре Сергея Степановича, а я не читал им стихов, боялся – не поймут, не уловят, не дойдет ни до кого бездомная боль моя.

Мы долго ехали молча. По пути слева нас догоняла луна. Потом наш ямщик сообщил мне, что приходила молодая красивая женщина, интересовалась, когда будет у ИТР зарплата.

Я замечал, что на душе наступает пустота после выполненной тяжелой работы. Сразу небольшой проблеск радости, а потом эта депрессия и я начинаю чувствовать все притаившиеся во мне недуги. Причин для их возникновения было предостаточно – несбыточная мечта по светлому, простуды, недоедание и работа до упаду. Кажется, кто-то положил тяжелый камень в правую часть моего живота. Этот камень иногда сжигал все хорошие планы, вселял тревогу, хотя тревога бывает просто от безделья и неустроенности. А бывают ли люди без тревоги?