Сущность управленческой деятельности и мышление (стр. 3 )

Методологический подход состоит в том, чтобы ввести наиболее общие критерии для организации рефлексии практики организации процессов принятия управленческих решений в иерархических структурах. Следовательно, эти критерии приложимы и в реализации рефлексивно-познавательной функции, и в реализации рефлексивно-критической функции, и в реализации рефлексивно-нормативной функции. Так как содержанием рефлексии выступает ■ процесс принятия решений, при этом - в иерархических структурах, то содержанием критериев является категориально-понятийное выражение сущности деятельности и мышления, деятельностных и мыследеятельностных коопераций (см. подробнее: Анисимов 1996, 2001). Категориально-понятийные средства теории деятельности, язык теории деятельности в целом являются результатом методологической мыследеятелытсти, и он используется, прежде всего, в наиболее сложных типах рефлексии. Как правило, результатом использования языка теории деятельности и внешним приложением методологической работы выступает выявленная проблема. Отчётливо фиксированная и выраженная в языке теории деятельности проблема является основанием для перехода к депроблематизации, разработке стратегий, методов, методик, технологий, множества задач для практической деятельности.

Тем самым, методологический подход предполагает постановку таких вопросов, как вопросы о тех средствах языка теории деятельности, которыми пользуются методолог или рефлектирующий практическое действие организатора, а также и сам организатор процессов принятия управленческих решений, о содержании выявленной проблемы и методах, средствах проблематизации, об исходных основаниях депроблематизации.

Следует подчеркнуть, что понимание функции и способов существования методологической мыследеятельности остаётся различным. Однако те, кто достаточно знаком с историей методологии и дискуссиями в Московском Методологическом Кружке, достаточно легко отделяют исторически возникшие версии содержания термина «методология» и то, которое прошло путь профессионального оформления в рамках соответствующего типа деятельности (см. Анисимов 1994, 1996, 2001; Щедровицкий 1994, 1995).

2. «Традиционное» понимание процессов принятия решений

Методологический подход к анализу практики совмещает реконструкцию опыта и истолкование опыта в средствах языка теории деятельности с последующей проблематизацией опыта. Реконструктивная часть работы протекает в рефлексивной позиции, в рефлексивно-познавательной функции. В данном случае в качестве опыта выступает практика выдвижения концепций процесса принятия решений и управленческих решений, в частности. Особенность этих разработок состоит в дополнении стихийной рефлексивно-познавательной реконструкции схематизацией, обобщением результатов реконструкций и некоторым наложением принятых средств истолкования содержания получаемых схем. Как правило, сами средства истолкования стихийно привлечены из обычного языка и ряда специализированных (философского, психологического, социологического и т. п.) языков, но никак не из организованного, прошедшего парадигматизацию и т. п. языка (см. также: Анисимов 2001, 2002). Те, кто стремится рефлектировать практику применения языковых средств, а также имеет достаточно систематическую ориентировку в сущности языка, стадиях его становления и развития, достижения требуемой для практики языкового мышления определённости, однозначности содержания терминов парадигмы, словаря, также однозначности, определённости, логической осмысленности правил оперирования знаково-значеньевыми, семантическими единицами, те достаточно легко выявят крайнюю стихийность языкового мышления концептологов (см. динамику основных идей лингвистики, семиотики, логики, особенно структурной семантики и грамматики в XX в., а также: Анисимов 2000, 2001; Щедровицкий 1995, 1997).

Во второй половине XX в. возникло огромное множество размышлений о процессе принятия решений (Льюис, Райфа 1961; Фишберн 1978; Козлецкий 1979; Солнышков 1980; Трухаев 1981; Акофф 1982; Макаров и др. 1982; Евлаков 1984; Питере, Уотермен 1986; Ларичев 1987; Рейльян 1989; Григорьев 1993; Карпов 1998; Днев 2001 и др.). Суммарное выражение этих и многих иных концепций может быть достаточно простым и во многом похожим с тем, что было осмысленно в ряде психологических теорий мышления, включая и процесс решения задач и т. п. в начале и середине XX в. (см. например, теории Вертхаймера, Зельца, Дункера и многих других). Мы выделим одно их типовых представлений о цикле процессов принятия решений, данное в последнее время (Днев 2001, с. 48): проблемная ситуация - формулировка проблемы - постановка цели - поиск альтернатив - выбор критериев - оценка альтернатив - принятие решения - реализация решения - оценка решения. При анализе используемых ключевых терминов достаточно легко обнаружить, что они носят характер знаков, отсылающих к схематизированному смыслу. Можно задать вопросы об определённости категориального или понятийного типа содержания таких терминов, как «проблемная ситуация», «проблема», «цель», «критерий» и т. п. Но ответы будут достаточно неопределёнными, так как сама категоризация, понятизация является специфическим процессом, форма которого обсуждается в логике, методологии, но именно эти формы и не используются, не знают те, кто занимается процессом концептуализации реконструктивных смыслов, порождаемых в рефлексии опыта принятия управленческих решений.

На этом же уровне обсуждали процессы мышления, имеющие моменты принятия решений, и психологи. Достаточно отметить хотя бы некоторые идеи. Последовательность мысли включает в себя проблемную ситуацию, ответ, удовлетворение и течение мысли оканчивается тогда, когда группировка слов стирает побуждение к мышлению, разрешая прежние проблемы и решая новые задачи (Уотсон); в мышлении наряду с целью и данностью в ситуации выявляются промежуточное и их согласование (Дьюи); в мышлении возникающая установка ведёт к моделированию, предвосхищению, порождению ориентации на успешный финал (Лингарт); в сложных мыслях идея сначала осознаётся целиком, что предопределяет направленность мысли и придаёт ей упорядоченность (Вундт); наше «Я» порождает детерминирующую тенденцию, влияющую на выбор альтернатив, а само «Я» зависит от задачи и побуждения к действию (Кюльпе); процесс решения задачи направляется сознанием и сама задача является средством её решения, а в ходе сознавания задачи появляется схема, в которой выражается целое, цели, влияющие на ход достижения цели; произвольность сознания задачи влияет и стимулирует прогнозирование результата, зоны пропуска заполняются, что выражает направленность поиска и в результате появляется общая задача, с помощью которой определяется проблемный комплекс (Зельц); проблема указывает на пустые места, ведёт к процессу преодоления противоречий (Уикк); реорганизация знаний зависит от ситуации и от знаний, ведёт к появлению плана действий (Секкой); при необходимости более ясного видения, понимания осуществляется управление переакцентировкой, выделение части поля, критического центра и складывается новая структура, новые требования структуры к критической части, изменяется функциональное значение элементов и новая структура может вести к предсказанию новых событий (Вертхаймер); мышление включает в себя выдвижение гипотез, вызывающих сопоставление с новыми событиями, с подтверждением и опровержением гипотез, а чем сильнее гипотеза, тем меньше нужно информации для подтверждения; в мышлении выдвигаются стратегии (Брунер) и т. п.

3. Проблематизация

Множество процессуальных наблюдений, вычленений удачных ходов помогают рефлексивно осознавать специфику мыслительного процесса. Остаётся не только иметь достаточно большое количество подобных эмпирических различений, но и принцип их появления, концептуальную рамку, в которую вкладываются все накопленные наблюдения. Следует подчеркнуть, что преобладающий эмпиризм рефлексии мышления не позволяет вырваться на иерархизацию мыслительных процессов современного типа. Лицо, принимающее решение, или его рефлектирующий консультант остаются в плену всего многообразия мыслительных операций. Их одноуровневая упорядоченность, которая иногда создаётся, не решает проблему, так же как и любая процессуальная схематизация, создание эмпирических абстракций в технологической или концептуальной направленности. Фактически применительно к организации мыслительных процессов мы имеем ту же принципиальную культурно-мыслительную ситуацию, что была и обсуждалась во времена немецкой классической философии или Сократа, Платона, Аристотеля во времена Древней Греции и в подобные периоды развития философии, логики, культуры в целом (см также: Анисимов 2000, 2002).

В те времена обсуждалась проблема «сущностного» и «истинного» знания, в отличие от досущностного, доистинного мнения. Вместе с тем, особенно в немецкой классической философии, в связи с огромным акцентом на познавательные способности и мышление, обсуждалось соотнесение знания и познающего мышления, а также рефлексивного обеспечения мышления, сознания, самосознания, интеллектуальной воли и т. п. Тем самым, для понимания процесса порождения и результатов порождения знаний осмысливались фундаментальные механизмы психики, «духа», так как в них, после акцентировки Канта, лежит основание и раскрытие реального и возможного знания, возможностей приобретения знанием качеств «существенности» и «истинности».

Возникал вопрос о том, как протекает мышление, вводящее истинное, сущностное знание. Сначала Фихте, а затем, в наибольшей степени, Гегель стали обсуждать и вводить форму этого типа мышления. Поэтому возникла сама группа проблем, связанных с отличием «теоретического» и «эмпирического» мышления. Приведём только некоторые логические идеи в данном направлении. В «диалектике» ум делает предположения и идёт до непредположенного, начала всего, держится связанного с ним до конца, не трогая чувственного, а «идеи» определяются через идеи и оканчиваются идеями (Платон); руководить ходом мыслей, начиная с предметов простейших и восходя до наиболее сложных, допуская порядок даже там, где нет естественного порядка, не пропуская ничего (Декарт); научное изложение исходит из самого неопределённого и определяет на глазах у читателя, развивает положение, которое затем опровергает и движет вперёд к синтезу (Фихте); всеобщее определяет себя из самого себя и мысли в логике понимаются как не имеющие другого содержания, кроме порождаемого им, входящего в состав мышления; мысль идёт от простых дефиниций к более богатым, всеобщее, как основа, сохраняется в обособлении, обогащается новой определённостью и результат содержит своё начало, а на каждой ступени всеобщее поднимает выше всего массу предшествующего содержания, уплотняя его внутри себя (Гегель); «теоретическое мышление» стремится к построению своего теоретического мира, который имеет свою онтологию (Швырёв); с вершины, где выбрано несколько абстрактных аксиом, движение идёт вниз, ко всё менее абстрактным определениям (Карнап); главное в методе восхождения - зависимость последующих операций от характера и результатов предшествующих операций, обратная зависимость от всех последующих операций и это ведёт к методологическому планированию последовательностей операций (Щедровицкий).

Иначе говоря, теоретическое мышление в наибольшей степени преодолевает случайность организации мыслительного процесса, так как оно преодолевает и случайность описательных материалов, и самовыражение, зависимость мыслителя от своих внутренних условий. Гегель называл этот эффект движением мысли в логике сущности, в «раскрытии сущностью самой себя» через посредство мыслителя. Именно он и ввёл всю сумму логико-мыслительных требований к построению и раскрытию «понятия» (см. Анисимов 2000). Его понятие пошажно, в псевдогенетической форме раскрывает своё содержание. Следовательно, содержание строится иерархически, многоярусно, в переходах от абстрактного к конкретному. Именно такая иерархичность и противостоит рассудочным переходам от одной абстракции к другой и от чувственного прототипа к конструктивной абстракции.

В наиболее популярных версиях процесса принятия решений, даже в том случае, когда строится обобщённая схема «процедур», не видна иерархическая основа организации мышления. Приведём некоторые примеры.

Проблемная ситуация является внешним и внутренним проявлением реакции лица принимающего решения на ту или иную форму несоответствия желаемого положения дел в организационной целостности и реально происходящего. Внешняя сторона очевидна и она побуждает к выработке отношения, а внутренняя сторона состоит в фиксации «расстыковки» и первичном отношении, сводящегося к состоянию неопределённого ожидания новых отрицательных вестей. Чем более масштабен прогноз отрицательного хода событий, тем напряженнее и несобраннее лицо принимающее решение.

Описание бытия этого лица (ЛПР) легко осуществимо «обычным» образом. А формулировка проблемы не может быть осуществлена вне использования специальных средств языка теории деятельности (ЯТД). В практике рефлексии хода мышления при принятии решений, в том числе и в иерархических структурах управления, понимание «проблемы» приближено к пониманию проблемной ситуации и сводимо к фиксации конкретной неудачи, разрыва, затруднения и причины затруднения. При таком понимании формулирования проблемы, постановки проблемы, «проблематизации» не нужна современная мыслительная культура, не нужны классические логико-мыслительные разработки, не требуется особая рефлексия самих процессов «проблематизации» и мышления в целом. В методологии (см.: Щедровицкий 1995, 1997) процедура проблематизации является исходной и ответственной процедурой, опирающейся на процессуальную и формно-нормативную, а также средственно-языковую рефлексию. Неслучайность проблематизации гарантируется прежде всего корректным использованием средств ЯТД, так как раскрытие затруднения, причины затруднения означает его понимание в терминах и значениях ЯТД. Реконструктивному образу причины и динамики действия причины затруднения ставится в замещение его понятийный аналог (см. Анисимов 1994, 1997, 1999, 2001). Все сложности подобной техники мышления не имеются в виду обычной традицией анализа, не усма! риваются в рефлексии процесса принятия решений.

Постановка цели и поиск альтернативных путей достижения целей можно осуществить и вне логико-мыслительной культуры, вне усложнений, вводимых при учёте не только образцов мышления, но и содержания представлений о сущности мышления. Но, вместе с этим, предопределяется и стихия течения мыслительного процесса, случайность акцентировок, вводимых ориентиров и т. п. Именно такая случайность и рядоположенность процессов чаще всего и отмечается в психологических реконструкциях мыслительных процессов. Даже в том случае, когда вводятся операции схематизации и структурного осмысливания хода мышления, эти этапы лишь намекают на возможность более «абстрактного», обобщённого видения объективного содержания и линии процессов мышления. Таковы же формы указания на «стратегии» движения мысли, стратегической организации мышления, например, в ходе понимания текстов (см.: Дейк, Кинг 1988). Эмпирические догадки и приёмы, позволяющие выходить за пределы одноплоскостного, линеарного течения мысли, трактуются также линеарно, но в более сложной организации. Не учитываются роль понятийных средств в переходе к иному типу содержаний, к «абстракция» различного уровня, качественно меняющих сами процессы мышления, придающих им собственно логическую форму суждений и умозаключений (см. Анисимов 1991, 1999, 2001, 2002; Щедровицкий 1995, 1997).

При необходимости выбора из фиксированных альтернатив и введении критериев выбора в качестве критерия может выступить любая акцентировка, любой ориентир, созданный самостоятельно или предложенный извне. Конечно, само обращение к критерию стимулирует преодоление прямой эмпиричности, ситуативное™, стихийности применительно к содержанию, вводимому как критериальное содержание. Этому способствует сама организационная позиция создателя критерия. Тем более, что часто критерии привносятся из науки, из теоретической области науки. Однако во всех случаях особый статус критерия, его инструментальность, специфика оперирования критерием не соотносятся и не подчинены логико-мыслительной и рефлексивной форме оперирования критерием в мышлении.

Можно более подробно обсуждать большинство мыслительных процедур в ходе принятия управленческих решений, даже в рамках стратегических разработок (см., например: Ансофф 1989; Халачми 1998 и др. - Брайсон Дж., . и др.), и, как правило, мы не заметим сколько-нибудь заметной зависимости мыслительных процессов, их предлагаемых комплексов от специфики применяемых понятийных средств, логических форм применения понятий. Тем более, что чаще всего используются понятия не в рамках теории мышления, а обращенные к содержательности того, о чём ведётся речь у лица принимающего решения.

Неслучайно, что, даже учитывая важные и необходимые содержания, например, в принятии экономических или политических решений, управленцы, как ЛПР и их обслуживающие консультанты-аналитики, не замечают понятийного статуса всех основных понятий, этих инструментов мышления и работают с ними так же, как с «обычными» представлениями (см. модели политических и экономических дискуссий: Анисимов 1998). В данном случае воспроизводится тот же тип проблем, который существовал у К. Маркса в его полемике с эмпирическими концептологами в экономической мысли. Будучи использующим логические идеи Гегеля, он построил экономическую онтологию, предполагающую теоретический способ мышления (см. Анисимов 2002). Его различения обладали высоким уровнем абстрактности и системного псевдогенетического выведения. Только на этом пути К. Маркс и смог учесть более сущностное содержание в своей онтологии экономического мира. Но такого рода мышление было и, чаще всего, остаётся отсутствующим у экономистов-концептологов. В результате глубина мысли К. Маркса прочитывается эмпирически, не замечается, а если эмпирическое видение противостоит видению теоретика, то оно устраняется. Подобное тем более характерно для ЛПР.

4. Концепция

Принятие решений является процессом рефлексивного типа и является частью рефлексии. Поэтому сначала необходимо зафиксировать функциональную характеристику рефлексии (см.: Анисимов 1991, 1994, 1997, 1998, 1999; Щедровицкий 1995). Рефлексия реализует функцию разработки изменённой нормы действия в условиях фиксированного затруднения в действии (см. сх. 1):

Рефлексия здесь предполагает «выход» из действия и «вхождение» в рефлексию как аналитическое отношение к действию. Аналитическое отношение включает пока лишь перенормирование, и результат такого процесса совпадает с тем, что называется «решением». Сама рефлексия совпадает с «процессом принятия решения». Побуждающей причиной выступает необходимость преодоления затруднения, а предпричиной - само затруднение. В том случае, если затруднение возникает не при реализации требований фиксированной нормы, а при осуществлении поведения, процессуально-функциональная структура рефлексии не изменится. Но тогда результатом рефлексии выступит «первичная норма», а рефлексия реализует функцию оформления (нормативного) поведения и превращения единиц поведения в действия. Для того, чтобы реализовать требования введённой нормы, следует «выйти» из рефлексии и «войти» в действие. Выход из рефлексии, осуществление действия уже не входят в процесс принятия решения.

Следует подчеркнуть, что результат нормирования или перенормирования имеет две стороны, одна из которых выражает содержание мысли, а другая - отношение к содержанию, устремлённость к реализации содержания мысли в практическом действии. Поэтому процесс принятия решения состоит не только в мыслительном конструировании, но и во взятии на себя или предписывании для другого обязательства, содержание которого и построено в ходе мышления (см. сх. 2):

Любое принятое решение суть содержание, предназначенное для воплощения. Принимающий решение, является не только носителем содержания, им или кем-либо разработанного, но и носителем энергии, устремлённости к реализации. Сама эта энергия «переносится» либо на его реализационные усилия, либо на реализационные усилия другого человека, других людей.

В случае, если не затруднение в действии или поведении вынуждает осуществлять рефлексию, а само воздействие внешних обстоятельств ставит перед необходимостью строить действие или поведение, то рефлексия принимает косвенный характер. Познавательная функция рефлексии сводится к дорефлексивному познанию происходящего, а отношение к результатам познания замещает критическую функцию в рефлексии. Однако именно отношение к образу происходящего, включая введение образа себя в происходящем и вхождение в представляемое бытие в ситуации, переакцентирует внешнее познание и внутреннее отношение в рефлексивно значимый процесс выработки нормы последующего поведения и нормы действия, т. е. в процесс принятия решения.

В кооперативных структурах деятельностного и социокультурного типа выделяются позиции управленца и исполнителя, лидера и ведомого. Поэтому порождается и необходимость реагировать не на поведение, затруднение в нём, не на ситуацию, а на содержание текста предписания. Следовательно, выделяются процессы понимания и принятия предписания, нормы. Понятое содержание вызывает мотивационный процесс выработки отношения, прихода к отверганию или принятию содержания как «предписания для себя». В том случае, если предписание, данное извне, принимается, берётся обязательство его реализовывать в поведении, действии, процесс мотивации, а в высших формах - процесс самоопределения, превращается в процесс принятия решения. Особым вариантом подобного превращения выступает мотивация, самоопределение не в пользу предписания. В таком случае мобилизуется энергия на сопротивление попыткам вовлечь исполнителя, ведомого в реализацию нормы. Модификацией крайних типов предстаёт «псевдопринятие» нормы, когда реальное содержание нормы модифицируется под приемлемые «критерии», сознаваемые или несознаваемые, а трактуется результат и процесс как принятие нормы.

Учитывая вторичные возможности и модификации хода принятия решения, возвратимся в основное русло различений.

В рефлексии протекают процессы в рамках реализации не только нормативной, но и познавательной и критической функций. Сама реализация нормативной функции усложняется через введение типов норм. Некоторые нормы, например, цель, план, проект, технология и др. реализуются непосредственно, и они соответствуют процессу принятия решения. Иные же нормы, например, подход, принцип, метод, методика, непосредственно не реализуются и выступают как средства прихода к «конкретной норме», хотя и обладают требующим потенциалом. Особую роль играют такие нормы, как «стратегия», «тактика» и др. Они, таким образом, включены в рефлексивное сопровождение действий, что из них выделяется, с учётом конкретных условий, конкретное нормативное содержание. Кроме того, они предполагают иерархические кооперативные структуры деятельности, в том числе и иерархию управления, в которых содержание «конкретности» зависит от уровня управленца в иерархии. Чем более высок уровень кооперации, тем более абстрактное выражение пути исполнительской структуры и всей иерархии предстаёт как конкретное нормативное содержание (см. Анисимов 1999). Стратегический управленец не реализует конкретных для исполнителя и нижестоящих управленцев норм, но, вводя все действия нижестоящих звеньев иерархии в стратегическую рамку, он следит за сводимостью реальных действий к этой рамке, а при несоответствии вносит коррекции в действия с направленностью на приведение в соответствие и этим, опосредованно, превращает абстрактную для всех, кроме него, норму в норму, для него, конкретного типа. И тогда он приобретает право на то, чтобы считать, что он применяет решение, хотя и стратегического типа, что он реализует содержание стратегии как принятой им нормы, что он реализует принятое решение. При заимствовании, например, из истории или фиксированного ряда стратегий одной из них, он осуществляет процесс понимания и принятия нормы, стратегии в функции принятия решения - стратегического. Но для этого стратегу необходимо уже наличное побуждение к его действиям, например, политический, военно-политический, политико-экономический и т. п. «заказ».

Более сложным типом процесса принятия решения выступает внесение в этот процесс зависимости содержания решения от реконструкции ситуации, включая реконструкцию хода предшествующего действия. Само по себе реконструирование, познание не относится к процессу принятия решения, но в рамках снятия затруднения, при формулировании содержания решения, предопределённого недостаточным знанием происходящего или происходившего, как правило, возможность фиксации этого затруднения определяется неуверенностью в реализации созидаемой нормы и высокой значимостью самой успешности. Этим мы подчёркиваем сохранность функциональной основы процесса принятия решения и вынужденный характер учёта процесса и результата рефлексивного познания и познания в целом.

Опасение «нереализуемости» решения опирается, в свою очередь, на процесс прогнозирования, на построение образа будущей динамики событий, поведения, действия. Этим разделяется полагающая, конструирующая сторона мышления в рефлексии и отражающая, реконструирующая сторона мышления в рефлексии. При этом реконструктивное мышление применяется в обращённости на будущее. Мыслящий в рефлексии должен выявлять течение событий «самих по себе», вне вмешательства мыслителя. Сам мыслящий в рефлексии задаёт себе вопросы типа: «что может произойти дальше, после этого события, этапа действия и т. п.?». В то же время при реализации конструирующей направленности мышления он задаёт себе вопросы типа: «Что должно дальше произойти, как следует направить действие после этого этапа?». Тем самым, мыслительное самовыражение, конструирование будущего дополняется реконструктивным осмысливанием сконструированного, смещением фокуса с одной модальности мышления (долженствование) на другую модальность (отражение). После перевода мышления на модальность отражения, но с обращенностью на будущее и появляется тот процесс, который называется прогнозированием и возникают, при определённых условиях, затруднения в прогнозировании. Источником фиксации затруднения выступает, при всех иных условиях, прежде всего нарушение каузальной, причинно-следственной непрерывности. Чувствительность к каузальной непрерывности выступает основой познавательно ориентированного мышления и без её наличия не может получиться эффект построения образа «объекта» и типов его бытия, а также воссоздание факторов, внешних и внутренних, его проявлений. Любое действие, которое предопределяется нормой, всегда предполагает изменение, перемещение и т. п. объекта, в том числе и себя как особого «объекта». Иначе говоря, прогнозирование меняет сначала прежний процесс конструирования норм, а затем вовлекает собственно реконструкцию, познание ситуации и осуществлённого действия вплоть до возникновения затруднения (см. сх. 3):

Другим источником усложнения процесса принятия решения выступает соотнесение реконструктивного образа с прогнозом возможных затруднений. Самая очевидная сторона этого соотнесения состоит в локализации содержания образа реконструированного процесса на том же звене, в котором уже было затруднение или напряжение, что особенно очевидно для рефлексивной реконструкции действия, затруднение которого и создало повод к рефлексии. Если непосредственно осуществлять прогноз, то имевшее место затруднение и причина затруднения могут проявляться и как основание будущих затруднений. Однако такая перспектива легко учитываема лишь тогда, когда конструируемое в норме действие не противостоит прошлому действию и даже вытекает из него. Если же новое действие имеет иную процессуальную направленность, то значимость прежнего затруднения снижается или исчезает. Иначе говоря, при сохранении содержания прежней нормы и наличии уже проявившихся причин затруднений дополнительный акцент на раскрытие причины создаёт новые предпосылки коррекции содержания принимаемых решений (см. сх. 4V.

Следует подчеркнуть, что коррекции в данном случае касаются фрагментов содержания прежней нормы при сохранении основного конструкта содержания. Поэтому рефлексия носит характер корректировочной и сопровождающей.

Процесс принятия решения запускается здесь фиксацией затруднения и установкой на его преодоление в рамках той же нормы. В том случае, когда прогноз возможных затруднений обесценивает прежнюю норму,'то начинается порождение новой нормы. Процесс принятия решения «расщепляется» на решение о нереализации прежней нормы как завершение прежнего цикла принятия решения и на решение в линии порождения новой нормы (см. сх. 5):

Вместе с реконструктивной и критической функцией в рефлексии при обращённости на построение нормы весь рефлексивный процесс совпадает с процессом принятия решения, если выработка нормы имеет своего субъективного носителя, самоопределённого к необходимости снятия затруднения или к иному типу внешнего повода развёртывания рефлексивного процесса. В отличие от нормирования, даже усиленного полнотой рефлексии, в котором создаётся потенциальная необходимость реализации нормы, в процессе принятия решения фиксируется актуальная необходимость реализации (см. сх. 6):

Полнота развёртывания рефлексивного процесса в рамках трёх исходных функций является принадлежащей первичному уровню развитости рефлексии и, соответственно, уровню развитости механизма принятия решений. В его пределах не учитывается вся культурная, логико-семиотическая инфраструктура обеспечения рефлексивного и вообще мыслительного процесса. Поскольку влияние «культурного блока» связано с механизмом языка, то следует подчеркнуть, что язык и его актуальное бытие в мыслекомму-никации может быть неспецифическим, не выделяющим культурно-мыслительную основу, заключённую в языке, и специфическим. Первый вариант характерен для первичного уровня развитости мышления и рефлексии.

Для разделения уровней организации мыслительного и рефлексивного процессов, а затем и процессов принятия решений, необходимо обратиться к анализу самого механизма мыслекоммуникации. В простом случае основными являются позиции «автора» и «понимающего». Они обслуживают изложение мысли и её трансляцию через процесс понимания во множество удерживающих первичную мысль. Возможные модификации мысли, предопределённые преодолением затруднений в понимании, сохраняют установку на самовыражение автора и неизменяемость его мысли. В более сложном случае вводится позиция «критика», предназначенная для коррекции мысли автора. В позиции критика открывается возможность как совершенствования мысли автора, так и её оттеснения иной мыслью, что подготавливает два типа проблематизации (см. ex..7):

При реализации указанных мыслекоммуникативных функций в указанных позициях возможности языка используются на первичном уровне, для которого характерна опора на «смыслы», а не на «значения». В этом типе оперирования языковыми средствами носитель языка не фокусирует внимание на парадигматику языка, исходный набор знаковых и семантических единиц (см. о парадигматике и синтагматике языка в современном языкознании, а также: Анисимов 1994, 2001; Щедровицкий 1995). Внимание обращено на индивидуальный смысл, возникающий в ситуативной динамике мыслекоммуникативных взаимодействий, зависящей как от внешних обстоятельств, так и от внутренней субъективной динамики, прежде всего -динамики потребностных состояний. Даже в случае внешне ответственных взаимодействий мыслекоммуникантов, как представителей соответствующих типов деятельностных позиций, ведущую роль играет индивидуальная субъективная динамика. Абсолютное большинство описаний и версий принятия решений остаются в пределах данного уровня развития мыслекоммуникации. Этот уровень не может предполагать деперсонифицированный ответ на вопрос: «кто более прав?», или вопрос: «кто ближе к истине?».

Новый уровень, включающий специфические свойства языкового механизма, предполагает введение позиции «арбитра», функция которого и состоит в деперсонификации мнений, во введении над-персоналъных абстрактных средств оценки мнений - «значений». В генетическом плане, который легко воспроизводим и в живой мыслекоммуникации, значения строятся за счёт обобщающей, абстрагирующей процедуры, построения надиндивидуального заместителя мнений, с которым были бы согласны, потенциально или актуально, сами носители мнений - автор и критик. Путём применения заместителя, абстракции к каждой версии, мнению опознаётся мера «правильности» каждого мнения, при согласии с которой «спор» завершается. На этой основе создаётся и эффект опознания вклада критика в совершенствование версии автора (см. сх. 8):

Появление абстракций характерно для процессов в позиции арбитра. Именно в рамках повышения эффективности его работы продукты мыслительного конструирования проходят путь «пара-дигматизации» (см. также: Анисимов 2001). Он состоит в разложении первичных абстракций на те семантические единицы, «универсалии», применение которых удобно при воссоздании неограниченного числа синтетических конструкций - «абстракций». Иначе говоря, эти единицы становятся средствами конструирования абстракций. Они обладают содержательностью более высокого уровня абстрактности, и совершенствование парадигмы ведёт к появлению «предельных абстракций» (см. сх. 9):

Следствием парадигматизации в семантическом слое языка выступает проблема соотнесения и совмещения типов абстракций, а также необходимость организации совмещения многих абстракций в рассуждении и совмещения «абстрактного» и «конкретного», фиксированного в смыслах. В рамках решения этих проблем появляется логика. Совмещение же мнений и их противопоставления с использованием арбитражных средств порождает ещё одну мыслекоммуникативную позицию - «организатора». Именно он согласует все типы мыслекоммуникативных позиций и создаёт эффект единого межпозиционного движения мысли, теряющего персональный характер. В мыслекоммуникации организованное привлечение арбитра ведёт к изменению акцента с «содержания» мысли на её «форму», к перераспределению значимости от смысла к значению, от «конкретного» к «абстрактному». Ответственность за вносимое мнение и сам тип ответственности меняется от индивидуальной к «надиндивидуальной», в пределе - культурной ответственности. Только то мнение приобретает культурную значимость, которое опирается на соответствующие абстракции, а подбор и корректное применение абстракций составляет начало всего культурного преобразования индивидуального и коллективного мышления (см. дискуссию о роли абстракций в мышлении, принципиально осуществлённую в немецкой классической философии, а затем, с учётом логических разработок XX в. в Московском методологическом кружке, а также: Анисимов 2000).