Глава 1. У моего брата (стр. 13 )

Я осторожно положил голову ребенка на подушку. И. велел мне достать самый большой флакон из моей аптечки. Он вымыл руки, я последовал его примеру. Затем он велел мне вытянуть руку мальчика и держать ее ладонью вверх, а сам стал массировать жидкостью из флакона его руку от ладони до плеча, каждый раз крепко растирая ладонь. Рука из совершенно белой стала розовой, потом красной. То же самое он проделал с другой рукой, потом с ногами, наконец растер все его тело. Потом жидкостью из другого флакона он смазал мальчику виски, за ушами и темя.

Мальчик теперь стал розовым, внезапно открыл глаза и сказал, что очень хочет есть. Немедленно дедушка по совету И. позвонил и приказал принести горячего шоколада и белого хлеба.

Пока лакей ходил за шоколадом, И. дал капель старику и посоветовал ему тоже поесть. Сначала старик отказывался, говоря, что от качки есть не может, но когда мальчику принесли еду, сказал, что шоколад он, пожалуй, выпил бы.

И. посоветовал ему поесть манной каши и выпить кофе, говоря, что ему сейчас шоколад не полезен.

Пока принесли еду старику, пока он ее ел, И. не сводил глаз с мальчика, наблюдая, как он ел. Он спрашивал мальчика, не холодно ли ему, но мальчик отвечал, что у него все тело горит, что ему еще никогда не было так тепло. На вопрос, не болит ли у него что-нибудь, мальчик сказал, что у него сидел в голове винт и очень больно резал во лбу и глазах, но что сейчас доктор верно вынул винт, что он больше не вертится в голове и не режет глаз.

И. дал ему еще капель каких-то и посоветовал заснуть, на что мальчик охотно согласился и действительно через десять минут уже спал, ровно и спокойно дыша.

— Ну, теперь ваша очередь, — сказал И., подавая лекарство старику.

Тот его беспрекословно выпил, И. попросил его лечь и сказал, что через три часа мы еще раз к ним зайдем, а пока пусть они все мирно спят.

Мы вышли из каюты, где так долго провозились, и прошли мимо толпы нарядных дам и кавалеров, которые уже начинали принимать свой высокомерно-элегантный вид и уже пытались острить и флиртовать.

В каюте наших новых знакомых итальянок нас ждали уже с нетерпением и с целыми пакетами белья и платьев, приготовленных для Жанны. И. очень благодарил обеих дам, но просил отложить знакомство и помощь до завтра, так как сегодня и мать и дети очень измучены бурей, слабы почти до болезни. Итальянки очень разочаровались, жалели бедняжек и сердечно простились с нами до завтра.

Не задерживаясь больше нигде, мы прошли прямо к Жанне.

Если бы я не спал целые сутки, наверное, теперь уже свалился бы с ног, до того утомительно было непрерывное путешествие вверх и вниз по пароходу и непрестанное соприкосновение с людьми и их болезненно страстными порывами злобы, страха и отчаяния.

В каюте Жанны мы застали детей еще спящими, а сама она сидела в углу дивана, одетая в свое вычищенное платье, тщательно причесанная, но с лицом таким скорбным и бледным, что у меня защекотало в горле.

— А я уже и ждать вас перестала, — сказала она нам, и губы ее чуть улыбнулись, глаза же были полны слез.

— Нам пришлось задержаться, чтобы помочь одному мальчику, — ответил ей И. с такой лаской в голосе, какой я еще не слыхал от него. — Но почему вы думали, что мы можем нарушить данное вам слово и не прийти? Можно ли быть такой подозрительной и так мало верить слову людей?

— Если бы вы только знали, как я верила людям до самого последнего времени и как жестоко пришлось мне разочароваться в чести и доброжелательстве людей, вы не осудили бы меня за мой страх ошибиться сейчас. Я боюсь даже думать о чуде той помощи, что вы оказали мне. Я все жду, что это дивный сон — путешествие в этой каюте, что он растает как туман и мне останется только одно последствие тумана — роса моих слез, — сказала Жанна.

— Я вам сострадаю всем сердцем, — ответил И. — Но каждый человек, когда на него обрушивается буря жизни, даже такая ужасная и неожиданная, как та буря на море, которую вы пережили на этом пароходе, должен быть энергичен и бороться, а не падать духом и тонуть в слезах. Подумайте, что было бы с людьми на этом судне, если бы капитан и его команда растерялись и вместо борьбы с ураганом пали бы духом и отдались во власть стихии? Ваше положение небезнадежно. Правда, вы потеряли сразу и мужа, и любовь, и благосостояние. Но вы не потеряли детей, не потеряли ближайшей цели вашей жизни. Зачем возвращаться мыслями к прошлому, которого уже нет? Второй раз потерять прошлого нельзя. Зачем думать с ужасом о будущем, которого вы не знаете и которого потерять невозможно, потому что его тоже нет. Потерять можно только одно настоящее, вот это летящее «сейчас». А это зависит только от энергии и жизнерадостности человека. Вдумайтесь, оглянувшись назад на ваше поведение, сколько лишней муки вы создали себе сами своим страхом перед жизнью? Чему помог ваш страх? И разве что-нибудь из тех картин ужаса, которые вы себе рисовали, сбылось сейчас? Приведите в такой же порядок свой внутренний мир, в какой вы привели

свою внешность. Выбросьте из головы мысли о нищете и беспомощности и в верности вашей любви к умершему мужу найдите силу для новой жизни труда и борьбы за жизнь и счастье ваших и его детей. Не плачьте так ужасно. Помните, что вы оплакиваете себя, только себя, свою потерю, свое нарушенное эгоистическое счастье. Вы думаете, что оплакиваете гибель мужа и его кончившуюся жизнь. Но что мы можем знать и понимать в совершающихся перед нами судьбах людей? Думайте — по горькому опыту, — что и ваша жизнь, как жизнь вашего мужа, может окончиться внезапно. Живите так, как будто в каждую минуту вы отдаете свой последний долг забот и любви вашим детям и всем тем людям, с которыми вас сталкивает жизнь. Не поддавайтесь унынию, держите себя в руках, забудьте лично о себе и думайте о детях. Но не унылыми мыслями о их нищете и своей беспомощности насыщайте ваш день, а истинной верностью и героизмом материнской любви. Старайтесь, как бы это ни было вам трудно, не плакать. Скрывайте ваши слезы и страх от детей, учите их — своим собственным примером — быть добрыми и весело принимать каждый наступающий день. Не бойтесь сейчас ничего. Даже если ваше предчувствие и верно и ваш дядя не живет больше в Константинополе, не теряйте мужества, надейтесь не на людей, а на себя самое. Мы познакомим вас завтра с двумя очень добрыми и культурными дамами. Они придут к вам и вашим детям с большой радостью на помощь по туалетной части. Что же касается работы и возможности прокормить себя и детей в Константинополе, то здесь же, на этом пароходе, едут два наших друга, имеющих большое предприятие в Константинополе. Если им не нужна особа, знающая в совершенстве французский язык, как его знаете вы, они помогут вам найти труд. Быть может, вам можно будет открыть мастерскую дамских шляп или еще что-либо, что обеспечит и вам и детям жизнь. Но каким бы способом вы ни решили трудности, — для всего нужно быть в полном спокойствии, сосредоточенности и бодрости, главное, в спокойствии и самоотвержении. Я еще раз очень вас прошу, перестаньте плакать. Не оглядывайтесь назад и старайтесь думать только об летящей сейчас минуте и о том деле, которое делаете сейчас. Самое же важное для вас дело сейчас — это здоровье ваших детей. Я думаю, что дочь ваша подхватила скверную форму лихорадки, и вам придется немало повозиться и поухаживать за ней.

Я не сводил глаз с Жанны совершенно так же, как она не сводила их с И. Мне не приходилось еще никогда смотреть так долго на женское лицо. По лицу Жанны пробегала такая масса всевозможных выражений, что описать их все нет никакой возможности.

Сначала на этом лице отразилось беспредельное удивление. Потом мелькнуло негодование, протест. Их сменили такая скорбь и отчаяние, что мне хотелось вмешаться и объяснить ей слова И., которые она, очевидно, не так понимала. Но постепенно лицо ее светлело, рыдания утихали, и в глазах мелькнуло уже знакомое мне то выражение благоговения, с которым она смотрела на И. — икону, когда мы пришли к ней в первый раз.

И. говорил с ней по-французски, говорил правильно, но с каким-то акцентом, чего я не замечал еще ни разу в его речи на других языках. Я подумал, что он выучил этот язык уже взрослым.

— Я не умею выразить вам своей благодарности и даже не все, вероятно, понимаю из того, что вы мне говорили, — сказала Жанна своим тихим и музыкальным голосом. — Но я чувствую в своем сердце чудесную перемену. То, что вы сказали, что верность любви к моему мужу — это должны быть не слезы о нем, а труд для его детей, — это подняло какой-то свет во мне, дало какую-то необъяснимую уверенность. Я не белоручка. Я вышла замуж за простого рабочего против воли моих родителей — зажиточных фермеров. Я была у них одна дочь; они меня по-своему любили и баловали, но требовали, чтобы я вышла замуж за соседнего помещика, человека богатого, пожилого, очень скупого и мне очень противного. Долго родители уговаривали меня; мне было шестнадцать лет, и я уже готова была согласиться на этот ужасный брак. Но увидела случайно на вечеринке у одной подруги моего будущего мужа, Мишеля Моранье. И сразу поняла, что даже смерть не устрашит меня и за богатого старика я не выйду. Я танцевала целый вечер с Моранье, и он умолил меня выйти на следующий день к нему на свидание. Ничто не могло оторвать моих мыслей от Мишеля. Шесть недель я жила дома как в аду. И мать, и отец грызли меня так, что до сих пор я без ужаса не могу вспоминать этого времени, хотя уже прошло восемь лет с тех пор. Нам с Мишелем пришлось бежать из родных мест. Тут как раз подвернулся случай уехать в Россию, и мы попали на фабрику резиновых изделий французской компании в Петербурге. Мы жили очень хорошо. Я работала во французском шляпном магазине, где дамы нарасхват покупали мои шляпы, мы были так счастливы, и вот... — и бедняжка снова зарыдала.

Собравшись с силами, она еле слышно закончила свой рассказ:

— Катастрофа произошла потому, что машина, где работал муж, была в неисправности. Но управляющий все оттягивал ремонт, пока не случилось непоправимое несчастье.

— Не бередите своих ран. Отрите слезы. Дети просыпаются, надо беречь их нервы; и ваши силы тоже подорваны, — все так же ласково сказал ей И. — Поставьте себе ближайшую задачу: восстановить силы детей. Надо дать девочке капли, чтобы ослабить приступ нового припадка. А завтра, несмотря на слабость детей, надо их обоих уложить на палубе. Но это мы поможем вам сделать утром, как только кончится завтрак.

Жанна слушала И., как слушают пророка. Ее щеки пылали, глаза горели, и во всей ее слабой фигурке появилось столько силы и решимости, что я поразился контрасту между ее видом, когда мы вошли и сейчас.

Мы простились с нею и вышли, провожаемые визгом проснувшихся детей, не желавших нас отпускать.

Как только закрылась за нами дверь каюты, я почувствовал полное изнеможение. Я так глубоко пережил трагедию простого рассказа Жанны, столько раз глотал клокотавшие в горле слезы, что последние свои силы потерял за этот час.

И. взял меня под руку, ласково мне улыбнулся и сказал, что очень сочувствует мне в моем трудном опыте начала новой жизни.

Я с трудом дошел до нашей каюты. Мы переоделись и сели за уже сервированный стол, где нас ждал мой нянька-верзила.

В первый раз мне не хотелось есть и не хотелось ни о чем говорить. Море по сравнению с утренними волнами значительно успокоилось, но пароход все еще сильно качало. И. подал мне какую-то конфету из своей оранжевой коробочки, которая вернула мне бодрость, но говорить мне все по-прежнему не хотелось. На предложение И. сойти через час к туркам я решительно отказался, сказав, что я сыт людьми и нуждаюсь в некоторой доле уединения и молчания.

— Бедный мой Левушка, — ласково сказал И. — Очень трудно прямо из детской неопытности перейти в бурную жизнь мужчины, где нужно сразу развернуть все напряжение сил и энергии. Но ты уже немало человеческих судеб лично наблюдал за эти дни и немало о них слышал. И ты видишь, как внезапны удары жизни, как должен человек быть свободен в своем сознании. Как гибко должен переключаться и включаться в новую жизнь; и как лучше всего не ждать чего-то в будущем, а действовать в каждое текущее мгновение. Действовать любя и побеждая, всегда думая об общем благе, а не об одних личных достижениях.

И. сел в кресло рядом со мною; мы немного помолчали, но внезапно послышались на лестнице шаги и голос капитана, который теперь окончательно сдружился с нами. Меня он просто обожал, по-прежнему считая меня весельчаком и чудо-храбрецом, как я ни старался разуверить его в этом.

Чтобы дать мне побыть одному, И. пошел навстречу капитану, и они вместе прошли к нему в каюту.

Я действительно нуждался в уединении. Моя душа, мои мысли и чувства были похожи на волнующееся море, и волны моего духа так же набегали одна на другую, сталкивались, пенились и кипели, не принося успокоения, не приводя к какому-нибудь выводу.

Из тысячи неожиданно свалившихся на мою голову событий, я не мог выделить ни одного, где бы логический ход вещей был мне ясен до конца. Всюду, мне казалось, я видел какую-то чудесную таинственность, а я терпеть не мог ни тайн, ни чудес. Слова, которые говорил мне Флорентиец, «нет чудес, есть только та или иная степень знания», часто мелькали в сумбуре моих мыслей, но я их не понимал.

Из всех чувств, из всех впечатлений в моей душе господствовали два: любовь к брату и любовь к Флорентийцу.

Я не любил еще ни одной женщины. Ничья женская рука не ласкала меня; я не знал ласки ни матери, ни сестры. Но что такое любовь, преданность полная, не критикующая, а обожающая, я знал, потому что любил брата-отца так, что все мои дела, все мои поступки, все и всегда делал так, как будто бы брат был рядом со мной и я советовался с ним в каждом движении своего сердца. Единственное, что я скрыл от него, — это свой писательский талант. Но опять-таки, руководило мною желание оберечь брата-отца от плохого писаки брата-сына.

Эта любовь к брату составляла стержень, остов моей жизни. На ней я строил все свое настоящее и будущее, причем на настоящее я смотрел свысока, как на преддверие той великолепной жизни, которой мы заживем вместе по окончании моего учения.

И теперь мне пришлось увидеть свое детское ослепление, я не задумывался раньше о том, кто такой мой брат, какой жизнью он живет. Теперь я увидел кусочек его жизни, общественной и личной, где меня не было. Для меня это было катастрофой, почти такой же острой, как катастрофа Жанны. И рыдая о ней, я рыдал и о себе...

Я ничего не понимал. Какую роль играла и играет Наль в жизненном спектакле моего брата? Какое место занимает брат в революционном движении? Как связан он с Али и Флорентийцем? Поистине, здесь все казалось мне чудом, я сознавал свою огромную невежественность и неподготовленность к той жизни, в которую мне пришлось войти сейчас.

Я думал, что любить так, как я любил брата, одному сердцу можно только одного человека, один раз в жизни. И совсем не заметил, как сердце мое расширилось и впустило туда еще одного человека, который занял его полностью, как светлым кольцом опоясав мое сердце, оставив только в середине кольца образ брата Николая.

Я не раздвоился в своей любви к Флорентийцу и брату. Я слил их обе в себе, часто переливая оба образа в один мучительный стон тоски и жажду свидания...

Я еще не испытывал такой силы обаяния, которой пленил меня Флорентиец. Странное, новое понимание слова «пленил» явилось в моем сознании. Поистине, плен моего сердца и мыслей сливался в какое-то очарование, в радость, которую разливал вокруг себя этот человек. Вся атмосфера вокруг него дышала не только силой, уверенностью, но, попадая в нее, я радовался счастью жить еще один день, еще одну минуту подле него.

Рядом с ним я не испытывал ни страха, ни сомнений, ни мыслей о завтрашнем дне, — одно творческое движение всему окружающему нес в себе этот человек.

Со свойственной мне рассеянностью я забыл обо всем и всех, забыл время, место, ушло ощущение пространства — я летел мыслью к моему дивному другу, я так был полон им, что снова — как ночью в бурю — мне показалось, что я вижу его.

Точно круглое окно открылось среди темнеющих облаков, и я увидел мираж моей мечты, моего Флорентийца в белой одежде, с золотистыми, вьющимися волосами.

Я встал с кресла, добежал до края палубы и точно услышал голос: «Я с тобой, мой мальчик, следуй за верностью моей и достигнешь цели, поможешь брату — и встретимся снова».

Бурная радость охватила меня. Какая-то сила влилась во все мои члены, и они стали точно железными. Я почувствовал себя счастливым и необычайно спокойным.

— Ну, как же чувствует себя мой юный друг, смельчак-весельчак? — услышал я за собой голос капитана. — Никак, чудесные облака сегодняшнего вечера увлекли вас в небо?

Я не сразу отдал себе отчет в том, что происходит, не сразу повернулся; но когда повернулся, то своим, очевидно, преображенным лицом поразил не только капитана, но даже И., так изумленно оба они поглядели на меня.

Точно желая защитить меня от капитана, И. обнял меня и крепко прижал к себе.

— Ну и сюрпризы же способны преподносить эти русские люди! Что с вами? Ведь вы просто красавец! Вы сверкаете как драгоценный камень, — говорил, улыбаясь, капитан. — Так вот вы каким бываете! Теперь я не удивляюсь, что не только красавица из лазарета, но и молодая итальянка и русская гречанка — все спрашивают о вас. Я теперь понимаю, какие силы, кроме храбрости, таятся в вас.

Я с сожалением поглядел на темные облака, где исчез мираж моей любви, и тихо сказал капитану:

— Вы очень ошибаетесь, я далеко не герой и не Дон Жуан, а самый обычный «Левушка — лови ворон». Я и сейчас ловил свою мечту, да не поймал.

— Ну, — развел руками капитан, — если за три дня, учитывая еще условия бури, смутить три женских сердца — это еще мало, то остается только добавить на весы ваших побед мое, уже дырявое, сердце старого морского волка. Вы забрали меня в плен, юный друг; пойдемте выпить брудершафт.

Не было никакой возможности отказаться от приглашения радушного человека. Но мне казалось, что никогда еще обязательства вежливости не были мне так трудны.

— Думай о Флорентийце, — шепнул мне И. — Ему тоже не всегда легко, но он всегда обаятелен, старайся передать сейчас его обаяние всем окружающим.

Эти слова толкнули меня на новое применение бурлившей во мне радости. И через несколько времени и капитан, и поднявшиеся к нам турки покатывались со смеху от моих удачных каламбуров и острот.

Вечер быстро перешел в ночь, а рано утром мы должны были войти в порт Б., пополнить запасы воды, угля и провианта, а также сгрузить скот и часть лошадей.

Отговорившись усталостью, мы с И. распростились со всем обществом и ушли в свою каюту.

Мы еще долго не спали, я делился с И. своими мыслями, тоской о брате, своей преданностью Флорентийцу и миражом и слуховой иллюзией, которые создала мне в облаках моя тоска по Флорентийцу. И. говорил мне, чтобы я не думал о мираже, не думал об иллюзиях, а думал только о самом смысле долетевших до меня слов. Не все ли равно, каким образом ты получил какую-либо весть. Важно, какая это была для тебя весть и какие силы она пробудила в тебе.

— Запомни чувства уверенности и радости, которые родились в тебе сегодня, то спокойствие, которое ты ощутил в глубине сердца, когда тебе показалось, что ты видишь и слышишь Флорентийца. И если будешь делать какое-то большое дело, имея в себе эти чувства, — не сомневайся никогда в успехе. Чистая верность человека идее, как и верность его любви, всегда приведут к победе.

Я крепко обнял и поцеловал И., от всего сердца поблагодарил его за все заботы обо мне и лег спать, благословляя жизнь за ее свет и красоту, в полном мире с самим собой и со всей вселенной.

Глава 14

Стоянка в Б. и неожиданные впечатления в нем

Утром я проснулся совершенно свежим, отдохнувшим, видел во сне Флорентийца, и так реально было ощущение разговора и свиданья с ним, что я даже улыбнулся своей способности жить воображением.

Солнце сияло, качка почти совсем прекратилась, и первое, что меня поразило, это близость берега, покрытого субтропической растительностью. Возле меня вырос Верзила и сказал, что мы скоро войдем в бухту Б., указывая вдали на живописно раскинувшийся, довольно большой и красивый городок.

Снизу поднялся И., очень радостно поздоровался со мной и предложил скорее выпить кофе, чтобы пройти к Жанне и приготовить ее к встрече с итальянками.

Мы принялись за завтрак; тут подошел к нам капитан и, смеясь, подал мне душистую записочку.

— Рассказывай теперь другим, дружище, что ты скромный мальчик. Велела тебе передать дочка, да старалась, чтобы маменька не видала, — похлопывая меня по плечу, сказал капитан.

Я смеялся, как, вероятно, всему смеялся бы сегодня, потому что у меня смеялось все внутри. Я передал записку И., сказав, что я так голоден, что даже не могу оторваться от бутерброда, а прошу его прочесть содержание.

Капитан негодовал на мое легкомыслие и уверял, что только теперь понимает мою молодость и мальчишескую неопытность в любовных делах, что надо всегда самому читать женские письма, так как женщины — существа загадочные и могут выкидывать самые неожиданные штучки.

Все же я настоял, чтобы прочел записку И., и потребовал, чтобы сам почтальон присутствовал при ее чтении.

— Ну и занятный мальчишка, — сказал, расхохотавшись, капитан и присел у стола.

Записка, как я и был уверен, была деловая от молодой итальянки. Она писала, что просит скорее свести их к нашей приятельнице, так как в Б. много хороших магазинов и можно купить детям платье и пальто, а также все необходимое из белья и обуви. Для этого им с матерью надо снять мерку с детей, да и посмотреть на фигуру матери. Кончалось письмо припиской, что мы, вероятно, не откажемся им сопутствовать, что город они хорошо знают, но были бы рады спутникам-мужчинам, знающим местный язык, так как их русская речь оставляет желать многого.

Капитана несколько разочаровало содержание записки; но он продолжал уверять, что это только благовидный предлог, а развитие любовной истории будет завтра-послезавтра, — потому что в глазах у девушки он увидел мой портрет.

Мы кончили наш завтрак, я подшутил над моим новым другом, сказав, что к его желтым глазам как раз подойдут черные глаза итальянки, а я уж подожду синих глаз, авось найдутся такие к моим темным.

Шутя, мы вместе с ним спустились вниз и прошли прямо к Жанне. Капитан в виде дружеского назидания покачал головой и погрозил мне пальцем.

Жанну мы застали в беспокойстве. Оба ее ребенка метались в жару. Она сказала, что в семь часов дети разбудили ее, были совершенно здоровы и весело выпили шоколад. Но внезапно, около получаса назад, малыш пожаловался на головную боль, за ним и девочка сказала, что у нее болит голова; не успела их Жанна уложить на диван, где они лежат, как они начали бредить.

И. внимательно осмотрел детей, вынул из кармана граненый очень красивый флакон, которого я еще не видал, и дал детям лекарство.

— Вы не волнуйтесь, — обратился он к Жанне. — Можно было ждать худшего. Через два часа жар упадет, и дети будут чувствовать себя снова хорошо. Но это не значит, что они уже будут здоровы. Я вас предупреждал, что немало времени еще вам придется за ними ухаживать.

— Ухаживать я готова всю жизнь, но лишь бы они были здоровы и счастливы, — героически удерживаясь от слез, ответила Жанна. Я заметил в ней какую-то перемену. Нельзя сказать о таком юном существе, что оно вдруг постарело. Но у меня сжалось сердце при мысли, что только сейчас она начинает по-настоящему осознавать свое положение и в ее сердце еще глубже пускает корни скорбь.

По распоряжению И. детей вынесли на палубу и, завернув в одеяла, оставили там вплоть до нашего нового визита. рекомендовал тоже лечь подле детей на плетеном диване, предупредив, что через два-три часа дети проснутся совсем здоровыми. Их с постелей не спускать, накормить и занять игрушками, которые мы пришлем из города к тому времени.

Устроив и ее подле детей, мы сказали, что сейчас же вернемся с нашими приятельницами, о которых говорили ей вчера. Но чтобы она лежала и не беспокоилась вставать.

Мы быстро зашли за итальянками, уже совершенно готовыми сойти с парохода, провели их к Жанне, предупредив, что и дети и мать все еще больны.

Войдя к Жанне, обе женщины сердечно обняли ее, осторожно на цыпочках подошли к детям и чуть не расплакались, тронутые их красотой, беспомощностью и болезненно пылающими щечками.

Обе итальянки выказали большой такт и внимание в обращении с Жанной; говорили мало, вопреки свойственным этому народу говорливости и темпераменту, но все их слова и действия были полны уважения и сострадания к горю бедной матери.

Очень нежно и осторожно, с моей помощью, молодая итальянка обмерила тельце и ножки детей, и по ее лицу несколько раз пробежала судорога какой-то внутренней боли. Очевидно, и ее сердце уже знало драму любви и скорби.

Старшая дама в это время успела снять мерку с Жанны, хотя та и уверяла, что лично ей ничего не надо, но что все детское белье и платье у нее стащили на пароходе моментально, как только она отвлеклась вниманием от чемодана.

Дамы простились с Жанной, прося ее заботиться только о своем здоровье и думать о детях, а все хлопоты о туалетах просили предоставить им. Нежно улыбаясь Жанне, они вышли. Я последовал за ними, а И., задержавшись возле детей, догнал нас уже на нижней палубе, где сейчас кончалась установка мостков.

Пароход должен был стоять в порту весь день и двинуться в дальнейший путь лишь в девять часов вечера. Нам спешить было некуда, но И. хотел скорее купить игрушки детям, чтобы они, проснувшись, легче выдержали постельный режим, к которому он их приговорил на весь день.

Городок, куда мы сошли, был очень живописен. С массой зелени, с большими садами, с редкостной растительностью и со многими красивыми, но почти сплошь одноэтажными домами, большей частью белыми, он был очень уютен.

Мы скоро отыскали игрушечный магазин, выбрали целую кучу самых разнообразных игрушек и отправили их Жанне, скорбные глаза которой все стояли передо мной.

Мне хотелось самому отнести ей игрушки, но И. шепнул мне, что мы купим еще вместе с дамами одежду детям и Жанне, проводим их обратно на пароход и должны будем спешно навестить одного из друзей Али и Флорентийца, где могут быть для нас известия. И в зависимости от них мы или будем продолжать наш путь на пароходе до Константинополя, или свернем на лошадях к турецкой границе и доберемся туда сушей, что будет и много дольше и труднее.

Я пришел в ужас. «А Жанна?» — хотел я крикнуть. Но И. приложил палец к губам, взял меня под руку и ответил на какой-то вопрос старшей итальянки.

Я так был потрясен возможной разлукой с Жанной, ее судьбой без нас, как будто бы в кусочек моего сердца вонзилась заноза. Я мгновенно превратился в «Левушку — лови ворон», забыв обо всем, и, если бы не твердая рука И., управлявшая моими автоматическими шагами, я бы, наверное, стоял на месте.

— Подумай о Флорентийце, мог ли бы он быть таким рассеянным, невоспитанным и нелюбезным. Иди, предложи руку молодой даме и будь таким кавалером, каким ты желал бы быть для Жанны, если бы тебе пришлось провожать ее. Вежливость обязательна для друга Флорентийца, — услышал я шепот И.

Еще и еще раз за эти короткие дни мне приходилось постигать, как трудно дается мне искусство самовоспитания, как я неопытен, как трудно для меня самообладание. В моей голове мелькнул образ брата; его железная воля и рыцарская вежливость во время разговора с Наль в саду Али Махоммета. Я сделал невероятное усилие, даже физически ощутил напряжение от головы до ног, оставив руку И., подошел к молодой девушке, снял шляпу и, поклонившись, предложил ей руку.

Тоненькое личико девушки с огромными глазами все вспыхнуло, она улыбнулась и как-то вся вдруг изменилась. Она стала так миловидна, что я сразу понял, чего этому лицу недоставало, чтобы быть очень привлекательным. На нем лежало уныние, разочарование, точно маска, делавшая лицо мертвым.

«Должно быть, и здесь Матерь Жизнь спросила себе черную жемчужину в ожерелье», — мысленно вспомнил я слова Али.

Жалость к моей спутнице помогла мне забыть о своем настроении, и я стал искать возможностей рассеять печаль девушки.

Я начал с того, что назвал ей свою фамилию, сказал, что я русский, и извинился, что в суете опасностей и угроз бури мы с братом позабыли соблюсти внешний декорум вежливости и представиться им.

Девушка ответила мне, что фамилию мою узнала сама по записи в пароходной книге, что не составило труда, так как каюта-люкс, где мы едем, на пароходе только одна.

Она рассказала, что они родом из Флоренции, но живут уже два года в Петербурге у брата ее матери, что у нее было очень большое горе на родине, и мать увезла ее путешествовать, чтобы забыть Италию и все тяжелое, связанное с ней.

Она сказала, что ее зовут Мария Гальдони, а мать ее Джиованна Гальдони, что они едут в Константинополь навестить сестру матери, синьору Терезу, которая вышла замуж за дипломата, и теперь судьба закинула ее в Турцию. Она спрашивала, куда едем мы с братом. Я ответил, что пока едем в Константинополь, а дальше я еще маршрута не знаю.

Мы дошли до главной улицы и вошли в магазин готового белья. Здесь мы с И. уступили поле сражения синьорам Гальдони, но в магазине дамского платья и верхних вещей я решил вмешаться в выбор итальянок. Обе они выбирали вещи светлые и яркие. Я же выбрал для Жанны синий костюм из китайского шелка, белую батистовую блузку и небольшую английскую шляпу из рисовой соломки с синей лентой. И. Выбрал девочке серенькое пальто, фланелевое платье и мальчику пальто и фланелевый костюм. Итальянки поражались нашему вкусу и выбору, но мы стояли на своем, утверждая, что будут не одни солнечные дни.

Оставалось купить еще обувь, и я твердо выдержал характер, купив Жанне желтые туфли на толстой подошве. И., смеясь, уступил дамам выбрать обувь детям и матери по их вкусам, утверждая, что иначе мы закупим весь город. Мы послали купить два чемодана, уложили в них все, кроме шляп, сели на извозчиков и покатили на пароход.

Мне снова пришлось ехать с синьорой Марией. Разговор вертелся вокруг бури и связанных с ней происшествий, а также моей неустрашимой храбрости, из которой капитан успел сложить легенду.

Подъезжая к пароходу, мы столкнулись с целой толпой народа, повеселевших, отдохнувших обитателей кают всех классов, спешивших в город.

Группа разряженных путешественников первого класса, дам, показывавших свои туалеты и делавших глазки мужчинам, и мужчин, старавшихся блеснуть своим остроумием, ловкостью, аристократичностью манер и выказать все свои мужские достоинства, после того как я видел их изнанку во время бури, вызвала у меня чувство, предшествующее тошноте.

Со многими из них мы были знакомы, многим помогали во время бури. Я знал их нетерпение, помнил грубость их обращения с судовой прислугой, отсутствие всякой выдержки этих лощеных людей в часы опасности. И теперь не мог выбросить из головы представления о стаде двуногих животных, которым подвернулась новая возможность выставить напоказ свои физические достоинства, чтобы разжечь страсти и провести день на суше в завлекательной игре.

Мы проводили наших дам до каюты Жанны, распростились с ними и на вопрос: «Когда же снова увидимся?» — И. ответил, что увидимся, вероятно, только после обеда, когда тронемся в путь, чем очень их огорчил, так как они рассчитывали на нас как компаньонов всего дня.

Поднявшись в первый класс, мы встретились с турками и вместе с ними вернулись снова в город.

На этот раз мы пошли в противоположную сторону, не в центр, а к окраине города. По прекрасному приморскому бульвару из цветущих мимоз, розовых и желтых акаций и пальм мы вышли в тихую улицу и позвонили у красивого белого дома, окруженного садом.

Путь был недлинен; я шел рядом с молодым турком и успел только спросить его, как себя ведет рана на его голове.

— Рана на голове почти зажила, а вот нога все еще очень болит, — ответил он мне.

— Почему же вы не покажете ее И.? — спросил я.

Он ответил, что не имел возможности перекинуться словом с И. без отца. А отца он волновать не хочет и скрывает от него боль в ноге. Я пригляделся к его лицу и сразу понял, что турок очень болен. Ни слова не ответив ему, я шепнул И., что у его молодого приятеля рана на ноге, которую он скрывает от отца.

И. кивнул мне головой, тут открылась дверь, и мы вошли в дом.

Скромный снаружи белый домик с мезонином был чудом уюта внутри. Большая передняя — нечто вроде английского холла — разделяла дом на две части. Стены были обшиты невысокой деревянной панелью из карельской березы. Такого же дерева вешалка, стулья, кресла, столы. Стены выше панели были обиты сафьяном бирюзового цвета, откуда спускались большие ветки мимозы. Пол был застлан голубым ковром с желтыми и белыми цветами. Я остановился зачарованный. Точно в замке доброй феи, так легко дышалось в этой комнате. Я стоял по обыкновению «Левушкой — лови ворон» и не знал, в каком месте земного шара я нахожусь.

Я ничего не слышал, я только смотрел и радовался гармонии этой комнаты, даже жалкого подобия которой я никогда не видал.

На верхней площадке лестницы открылась такая же, карельской березы, дверь с бирюзовой ручкой, и женская фигура в белом стала спускаться вниз.

Каково же было мое изумление, когда я увидел, что лицо женщины, ее руки, шея совершенно черные. Она подошла прямо к И., протянула ему обе черные руки и заговорила по-английски.

Неожиданно увидев в первый раз в жизни черную женщину не в балагане, разговаривающей по-английски, с прекрасными манерами, с фигурой вроде статуи, с лицом красивым, без ужасных толстых губ, и с косами, а не с черным войлоком на голове, — я просто испугался. Испуг мой не прошел даже тогда, когда меня слегка толкнул И. Должно быть, мое лицо выражало мое смятение достаточно ярко, так как даже неизменно выдержанный И. засмеялся, а я поспешил спрятаться за его широкую спину.

Сердце у меня заколотилось так сильно, точно я перенес две морские бури. Я готов был перенести еще две, только бы не прикасаться к этой арапке.

Я сейчас даже не знаю, почему я так перепугался тогда. Правда, белками глаз она вращала здорово, говорила горловым голосом очень быстро, но ничего отвратительного в ней не было. Она даже была по-своему нежна и женственна, быть может, даже прекрасна.

Но мне она внушала ужас.

Я все пятился назад, пропустив вперед обоих турков, которые, очевидно, ее знали раньше. Я дрожал от ужаса, как бы мне не пришлось коснуться этой агатовой руки.

О чем-то договорившись с И., черная женщина быстро прошла своей легкой и эластичной походкой в комнату направо. И. обернулся ко мне, а я вытирал пот со лба и не мог успокоить своего колотившегося сердца. И., смеясь, подошел ко мне, но, посмотрев внимательно на меня, перестал смеяться и очень ласково сказал:

— Я должен был предупредить тебя, что у друга Флорентийца ты встретишь семью негров, спасенную им во время путешествия по Африке. Эта женщина была младенцем привезена в Россию вместе с двумя маленькими братьями и матерью. Она хорошо образованна, очень преданна Флорентийцу и Ананде. Я не сообразил, как неожиданно потрясены твои нервы за эти дни испытаний, и слишком понадеялся на твои силы. Прости мою несообразительность, возьми эту конфету, сердцебиение сейчас пройдет.

Я долго еще не мог успокоиться, сел на стул, и И. подал мне еще какой-то воды. Я всеми силами стал думать о Флорентийце, только бы не упасть в обморок, как у Ананды.