Глава 1. У моего брата (стр. 29 )

Мы остались вдвоем с И. в темноте, сияющей звездами — и какими звездами, — ночи и моря. Я приник к И. и говорил ему, что я не в силах разобраться, как может существовать рядом с этим сияющим небом, отраженным в блестящем море, с ароматом цветов, с красотой тела и духа людей, такая масса зла, страданий, кощунства, убийств и боли.

— Не помещается в моей душе вся эта жизнь, — жаловался я моему другу. — Ну как я поеду слушать сейчас музыку, если знаю и помню, что толпа злодеев обкрадывает бедняков, что где-то сидит одинокий, беспризорный, всеми брошенный человек, обиженный, без любви и мира. И вот здесь этот злодей, убийца и вор, а там сироты и голодные. И как сможет играть и петь Ананда после такого разочарования, какое ему сейчас принес Ибрагим? Ананда получил удар от Анны, от Генри. Уже дважды ударенный в третий раз должен перенести удар от Ибрагима! Может ли он быть в силах петь и играть?

— Ты, Левушка, видал толпы людей, думающих только о себе. Ты привык понимать музыку как развлечение, удовольствие. Ты знаешь тех гениально одаренных, что поют и играют за деньги. Они тоже уносят людей иногда, в порыве творчества, в красоту. Но их игра, их песни и музыка идут не от потребности вылить из себя любовь, чтобы людям стало светлее. Музыка же Ананды и Анны, как и многих им подобных, — это их свет, их молитва и радость, их призыв к добру всех страдающих вокруг и помощь им. Им не надо восторгов толпы. Они в этой толпе растворяют зло, умиротворяют и облегчают страсти. И когда сегодня ты будешь слушать музыку — ты поймешь величие духа Ананды. Ты услышишь не стон его сердца, упрекающий тех, кто причинил ему скорбь. Ты увидишь полное прощение им. Радость о том, что он мог вобрать в себя их страдание.

Послышались голоса, на палубе засверкали огни, и на нее взошел Ананда под руку с сияющим капитаном.

Ласково поглядев на меня, спросив капитана, как понравился ему привет его будущей жене, Ананда оставил нас в каюте капитана, прося не покидать ее, пока он не вернется к нам, и пошел вместе с И. к Браццано.

Капитан переоделся в свежий костюм, отдал кое-какие приказания сменявшему его помощнику, и только мы хотели сесть за шахматы, как вошли наши друзья.

И. остался на пароходе, и на этот раз я более чем сожалел о нашей разлуке.

— Что, дружок, не хочется расставаться с И., — спросил Ананда.

— Не только не хочется. Но неужели я никогда не буду так тверд, чтобы не переживать разлуку как надрыв сердца, как непоправимое горе? За это время мое сердце сделалось точно мешок — так много в нем сидит любимых людей. И в то же время, весь этот мешок в дырах, точно пули его пронзили от разлуки, — ответил я ему.

— Ничего, Левушка, нынче мы с Анной найдем тебе такую музыкальную замазку, что ты завтра проснешься иным человеком, — улыбнулся мне Ананда.

Шлюпка пристала по указанию капитана совсем в другом месте. Там мы нашли экипаж и ровно в девять часов были у Строгановых.

Нас ждали в гостиной с чаем. На столе, среди красивых ваз с цветами, я увидел блюдо, подаренное мною Ананде. И на нем точно такой же пирог для принца-мудреца, какой тогда прислал кондитер.

Рассматривая со своего места Елену Дмитриевну, я заметил, что она похудела, часто и беспокойно поглядывала на Строганова, который был весел и радостен, но на жену и младшего сына не обращал внимания.

Анна, по обыкновению в белом платье, была более чем хороша. Но какая-то в ней произошла перемена. Я не умел себе этого объяснить, но мне она стала казаться более земной, более простой. Можно было себе представить ее матерью семейства, чьей-то женой, тогда как раньше эти мысли не приходили в голову. Я еще не отдал себе отчета, что такое совершилось в ней, как Ананда вывел меня из задумчивости.

— Ты, Левушка, не протестуешь, что я твое блюдо подарил Анне? Это увеличит ее приданое, так как я не сомневаюсь, что ты уже выдал ее замуж.

Я был так сконфужен и поражен, что если бы не князь, вошедший с большими извинениями, что опоздал, — я не знал бы, как выйти из положения.

Князь объяснил, что, пользуясь отсутствием всех нас и небрежностью прислуги, в наши комнаты забрались жулики. Но что их заметили вовремя, и, не успев ничего украсть, они убежали. Но что ему пришлось успокаивать перепуганную жену, оставить у дома и в доме караульных, почему он и задержался.

Ананда покачал головой, капитан встревожился и пожалел, что не может остаться на ночь в доме, а у меня мелькнуло в мыслях только одно слово: «уже».

— Да, да, уже, — точно заглядывая под мою черепную коробку, шепнул мне Ананда.

Со всех сторон посыпались на князя вопросы; женщины казались испуганными. Одна Анна посмотрела пристально на меня и Ананду, сохраняя полное спокойствие.

Не задерживаясь долго за столом, мы спустились вниз, в прелестный зал Анны.

И на этот раз комната была убрана цветами. И я подумал, что милый капитан, по горло занятый, все же не забыл украсить в последний раз этот зал, так как только его изысканный вкус мог так подобрать цветочки.

Я сел рядом с ним и шепнул ему:

— Как я вас люблю за ваше внимание к людям, капитан.

— Как я вас люблю за ваше желание выразить людям больше, чем они стоят, — ответил он мне. — Я, Левушка, встревожен. Я так хотел бы, чтобы вы скорее уехали отсюда.

— Я хоть и не встревожен, но тоже хотел бы уехать поскорее, — признался я.

Анна села за рояль, Ананда настроил виолончель.

Никак не ожидая, я вдруг узнал русскую песню, но так обработанную и таким человеческим голосом сыгранную на виолончели, что мгновенно забыл все.

Передо мной шла вереница детских дней, потом я вырос, потом я снова стал маленьким, пока звуки не смолкли.

— Из России поедем в Англию, — сказал Ананда.

Полилась колыбельная песня, где я уже не мог различить ничего, кроме счастья жить.

Ананда встал, поставил к стене инструмент и запел. Что он пел, я не знаю, я слов не понимал. Но что это был гимн, гимн торжествующей любви, — это я ощущал каждым нервом. Радость, которой билось сердце певца, выливалась из меня; я почти физически ощущал ее вокруг себя, в себе. Не было границы между мною и всем окружающим; я унесся, растворился во вселенной, сознавая себя ее живой единицей.

Как сменялись звуки, как чередовались певцы, я уже не различал. Только когда слились оба голоса в дуэте, точно в молитвенном экстазе, — я благодарил мир за то, что я в нем живу, принимал все злое и низкое и обещал кому-то и чему-то — самому великому — жить для того, чтобы помогать всему невежественному и злому понять красоту. Ибо, однажды ее поняв в себе, я уже не мог жить без нее и вне ее.

Дуэт кончился. Глаза почти всех были влажны. Мои же были сухи, горели, и только сердце мое билось как молот, да мысль шла по-новому, точно музыка сегодня открыла мне какие-то новые рельсы, чтобы жить — бескорыстно и беспристрастно воспринимая людей.

Целуя руки Анне, прощаясь, я сказал ей:

— В сказке говорится, что важнее для праведника указать другому путь в рай, хотя бы самому и споткнуться. Сегодня вы двум невеждам указали туда путь. Быть может, невежды и не достигнут рая. Но вас они не забудут, как нельзя забыть однажды виденного во сне блаженства.

Глаза ее сверкнули, она улыбнулась мне и подала со своей груди цветок.

Стоявший рядом капитан сказал:

— Прибавить я могу только одно: минуты, пережитые сегодня, раскрыли мне, в каких путах предрассудков я до сих пор жил. Я не понимал, что жизнь начинается там, где кончается разъединение каст, наций, условностей социальных положений. Сегодня я понял, как сливаются в сердце человека воедино земля и небо.

И ему дала Анна цветок, который он поцеловал и положил в тот карман, где — я знал — лежал платок сэра Уоми.

Мы вышли вместе с князем, которого ждал экипаж и который только сейчас заметил, что И. не было с нами. Ананда объяснил ему, что И. остался на пароходе и поедет с капитаном до первой стоянки, откуда вернется со встречным пароходом.

Князь был очень опечален, что не простился с И., и вообще был встревожен забравшимися в его дом жуликами.

Капитан сел с нами в экипаж, сказав, что хочет проводить нас до дому, чтобы самому осмотреть наши комнаты.

Когда мы добрались до калитки, то увидели, что караульные беспокойно бегали по дорожкам сада, уверяя, что слышали там какой-то шум.

Ананда их успокоил и просил оставаться на месте у главного входа в дом. Мы прошли в наши комнаты. Мы не нашли никаких следов беспорядка, все было как бы на месте. Только на моей постели Ананда увидел чей-то красный платок, по которому шла черная кайма. От платка несло сильными, приторными духами, настолько одуряющими, что становилось тошно.

Взяв палочкой этот платок, Ананда бросил его в камин. В комнате капитана на столе лежало письмо, довольно толстое, и адрес был написан на непонятном мне языке.

— Ну, и жулики! Это просто дураки, князь! Вы не беспокойтесь, это шарлатанство, — сказал Ананда совершенно расстроенному князю.

— Быть может, это и так, но с тех пор, как Жанна сходила с ума, — я стал волноваться за всех своих гостей. Не хватало только, чтобы кто-то разбрасывал здесь всякую дрянь. Смрад от этих духов хуже чем от любой кокотки, — осматриваясь по сторонам, отвечал князь.

— Да и кому это письмо? Вы понимаете этот язык? — подходя к столу, спросил Ананду князь.

— Язык этот я понимаю. И написан здесь не адрес, а изречение из Корана: «Кто хочет победить, бери не меч, но силу Аллаха». Платок брошен одними людьми, а письмо — другими. Но и то, и другое — все ведет к одному узлу, к одной шайке. Страшного нет ничего. Идите к вашей жене и успокойте ее, ложитесь с миром спать, а завтра поговорим.

Князь простился с нами, но я не видел, чтобы он совсем успокоился.

Как только мы остались одни, Ананда перебросил палочкой письмо на толстую бумагу и бросил его в камин, на красный платок. Ничего нам не объясняя, он облил жидкостью вещи в камине, и они, даже без запаха и звука, превратились в пепел.

Капитан сказал, что оставит нам на ночь Верзилу, без которого до девяти часов утра может обойтись. Ананда согласился, сказав, что я буду ночевать в его комнате на диване, так как здесь смрадно, а Верзила ляжет у него в прихожей на диване.

Сказано — сделано. Мы проводили капитана до калитки; и не прошло и получаса, как Верзила стучался к нам, улыбаясь во весь рот своей добродушной физии.

Он привез нам записочки от И. и капитана. Первый сообщал нам, что ему удалось снестись с друзьями и он довезет Брац-цано только до ближайшей остановки. А потому завтра вечером будет дома. Меня же он просит не расставаться с Анандой ни на миг.

Капитан писал мне, что нашел на пароходе полный порядок, что Хава — молодец и он ее теперь любит. Что же касается необыкновенного внутреннего своего состояния, то он продолжает носить в себе небо и землю, не чувствуя их разъединения. Но выразить это словами не умеет и, как долго это будет продолжаться, не знает.

Ночь в доме князя прошла благополучно. Но рано утром, гораздо раньше обычного, князь уже стучался к нам, прося посмотреть его жену, которая снова потеряла речь и глаза которой выражают ужас.

К моему удивлению Ананда вышел из своей комнаты совершенно одетым и готов был сразу же уйти с князем без меня. Я взмолился, памятуя приказ И., чтобы он меня подождал пять минут.

— Ты и здесь не хочешь нарушить приказания твоего поручителя? — засмеялся Ананда.

— Бог с вами, Ананда, какого еще поручителя вы выдумали? Я просто хочу, чтобы И. не имел лишней причины беспокоиться, и хоть это его желание хотел бы исполнить точно.

— Да, Левушка, я очень счастлив, что И. нашел в тебе такого верного друга. Лучше поступает И., давая тебе точные указания, где как тебе вести себя, чем я, стараясь развить в че-ловеке способность самостоятельного распознавания с первых же шагов.

Мне все хочется подготовить человека, научить его стоять твердо на ногах. А выходит все так, что пока человек подле меня — он тверд и верен. Как только остается один — решения его шатки и закаленная верность — миф.

Много раз слышал я, что суров И. для тех, кто идет подле него. Но вижу, что путь их — сразу поставленных в утверждении в себе внутренней дисциплины — короче и легче.

— Кто-нибудь может говорить, что И. суров? — в полном негодовании закричал я. — Это все равно, что сказать, что подле вас жизнь не сплошной праздник и счастье. О, Ананда, я еще ничего не знаю. Но то, что и вы и И. создаете для людей новое понимание ценности жизни, — это я не только знаю, но весь полон благодарности и благоговения. Просыпаешься уже счастливым, что целый день проведешь подле вас. Я так рад, что я с вами, дышать мне подле вас так же легко, как когда И. со мною. И я ничуть не боюсь вас.

— И даже прощаешь дервишскую шапку, — засмеялся Ананда.

Но через минуту сказал очень серьезно:

— Ты готов? Теперь подумай о Флорентийце, зайдем за твоей аптечкой и отправимся к княгине. Я думаю, что там дело не так-то будет просто.

Ананда отдал Верзиле твердый приказ никому не открывать дверей его крыльца и никого не пропускать в его комнаты. Хотя бы кто-нибудь хотел проникнуть под предлогом подождать или передать записку, никому не открывать ни под каким видом и ничего ни у кого не брать.

— Есть не открывать, ничего не брать, — ответил моряк. — Если опоздаете к восьми с половиной часам — с меня капитан взыщет. Я отпущен до девяти.

— Есть, — улыбаясь, сказал Ананда, — отпущен до девяти. Если мы опоздаем — ответ мой, отвезу тебя сам.

— Есть ответ ваш, — и Верзила запер на замок двери крыльца и прихожей.

Мы зашли в мою комнату, где царила полная тишина. Я сравнил этот момент с раздававшимся здесь так недавно смехом капитана и с творческой жизнью, которая так напряженно мчалась к нам от И., — и тишина показалась мне какой-то зловещей и мертвой.

Я взял аптечку, Ананда вынул сначала кое-что из аптечки И., но потом передумал и взял ее всю с собой. По дороге к княгине я поделился с ним впечатлением, произведенным на меня нашими комнатами. Он кивнул головой и сказал:

— Когда идешь на работу, готовь в себе рабочее состояние. Сосредоточь мысли на Флорентийце, собери все свое внимание и всю полноту чувств и мыслей только на том, что собираешься делать сейчас.

Я вспомнил, что почти те же слова мне недавно сказал И. Но мы были уже у порога княгини, я оставил все, чего не додумал, «на после» и вошел в спальню старухи, неся в себе образ моего великого друга.

Князь сидел у постели своей больной жены, точно совершенно не видя и не замечая ни ее отталкивающей внешности, ни ее ужаса. Он видел только ее страдания, старался со всей нежностью их облегчить и страдал сам ее мукой и своим бессилием ей помочь.

Глаза княгини метали молнии. Они одни и жили на этом лице, превратившемся снова в маску. Лицо княгини было точь-в-точь таким же, каким я его увидел в первый раз, навещая княгиню с И.

Увидя Ананду, княгиня жалобно замычала, и из глаз ее полились слезы.

Ананда подошел к постели, передал мне свою аптечку, поставил меня рядом с собой и шепнул мне:

— Стой так близко ко мне, чтобы все время ко мне прикасаться.

Он взял руку княгини и спросил у князя:

— Кто дежурил у больной эту ночь?

— До двенадцати — сестра милосердия, а после полуночи — горничная княгини, — ответил князь.

— Позовите сюда их обеих сейчас же.

Князь вышел выполнить приказание Ананды.

— Возьми меня под руку и будь внимателен, — сказал мне Ананда, когда князь вышел.

Очень скоро он вошел с обеими женщинами. Горничная княгини вошла с обиженным видом и сразу же начала в чем-то оправдываться. Вторая сиделка имела вид сконфуженный и даже печальный.

Ананда приказал им обеим стать по другую сторону кровати княгини, продолжая держать обе руки больной в своих.

Несчастная выказывала все признаки страха при виде своей горничной и пыталась что-то сказать Ананде.

— Успокойтесь, княгиня. Ваши страдания скоро кончатся, — сказал он, поглаживая ее руки. — Не бойтесь ничего, ведь я здесь. Потерпите.

— Вы дежурили первая? — спросил Ананда сестру.

— Да, — тихо и робко ответила она, глядя ему кротко в глаза.

— Почему вы ушли из спальни, тогда как вы были обязаны дежурить всю ночь?

— Я не хочу солгать вам и не могу ответить правду, так как обещала молчать.

— Так. Ну, а вы почему пришли сюда, когда дежурить вас никто не назначал? — обратился он к горничной княгини.

— У сестры милосердия болела голова. Она сама меня вызвала и просила ее сменить, а теперь боится потерять место и отговаривается, — нагло начала горничная, но, не выдержав пристального взгляда Ананды, опустила глаза и замолчала.

— Когда вы, сестра, дежурили, это вы надели на княгиню этот чепец? — снова спросил Ананда.

— Чепец? — с удивлением сказала та, поглядев на княгиню. — Нет, я расчесала ей волосы, заплела косички и напоила молоком с лекарством, которое вы дали. Княгиня мирно заснула, когда меня вдруг вызвала Ольга. Помилуйте, да разве бы я надела этот безобразный тюрбан на княгиню?!

— Не желаете ли вы на меня все свалить? — закричала было горничная, но снова осеклась под взглядом Ананды.

— Следовательно, вы вышли, когда княгиня мирно спала, и на ее голове не было этой вещи?

— Княгиня спала, хорошо выглядела, было без четверти двенадцать, я точно не помню. И на голове у княгини ничего не было, — твердо ответила сестра. — Сейчас с тех пор я в первый раз сюда вошла и поражена этой ужасной переменой в княгине.

— Хорошо. Когда вы вошли, — обратился он к горничной, — княгиня спала?

— Спала. Я села у постели и, должно быть, заснула. Их сиятельство вошли в комнату, и от их шагов я проснулась.

— Зачем вы лжете, Ольга? — возмущенно спросил князь. — Вас не было в комнате, вы с кем-то шептались у двери, а больная металась на постели, рискуя свалиться.

— Вашему сиятельству так показалось...

Князь был в бешенстве, какого я от него никак не ожидал. Он готов был броситься на наглую лгунью.

— Подойдите ко мне, князь. Сейчас вам нужно полное самообладание, если вы желаете спасти вашу жену, — раздался властный голос Ананды, с неподражаемыми, ему одному свойственными переливами.

Князь был бледен до синевы; губы его дрожали. Он подошел к Ананде и положил свою руку на его, как ему велел Ананда. Постепенно он успокоился, стал дышать ровно, и синева исчезла с его лица.

Горничная повернулась, чтобы выйти из комнаты, но грозный взгляд Ананды точно приковал ее к месту.

— Когда, в котором часу вы надели эту дрянь на голову княгини?

— Я ничего не надевала ей и не понимаю, чего ко мне пристают. Я ведь не крепостная.

— Если вы не знаете, кто этот чепец надел, то вы его снимете сейчас.

— Ни за что не сниму. Да он, может быть, заколдован или отравлен.

— Как?! — не своим голосом закричал князь.

— Я вам уже сказал: самообладание ваше так же необходимо сейчас, как мое знание. Следите за ходом вещей и делайте точно то, что я вам скажу. Времени терять нам нельзя, — оста-новил снова князя Ананда. — Снимите сию минуту чепец, — сказал он Ольге. — Или же я сам надену его на вас.

Что-то мерзкое, какой-то животный страх, ненависть, злоба, мелькнули на лице горничной. Она готова была бы выцарапать глаза Ананде; ее голова поворачивалась к двери, видимо, единственным ее желанием было убежать, но непреодолимая сила Ананды держала ее на месте.

— Позвольте мне снять чепец, доктор, — сказала сестра. — Я ведь главная причина несчастья: я позволила себя обмануть.

— Нет. Для вашего самоотвержения настанет еще время. Не медлите, Ольга, или чепец очутится на вашей голове.

Извиваясь как змея, точно против воли повинуясь, несчастная подходила к постели княгини, с ужасом глядя на чепец с красными широкими лентами и черной зигзагообразной каймой, напоминавшими брошенный на мою постель платок.

Казалось, женщина никогда не подойдет к постели. Руки ее со скрюченными пальцами скорее готовы были удавить княгиню, чем снять чепец и облегчить ее страдания.

— Скорее или выбора для вас не будет, — и из глаз Ананды точно молнии брызнули в Ольгу. Я ощутил, как через меня пронесся будто разряд тока с той стороны, где я касался Ананды, так сильно было напряжение его воли.

Мгновенно руки Ольги разжались, и в эластичных пальцах повис уродливый чепец.

Громкий крик ужаса вырвался из наших уст. Весь лоб княгини, уши и голова были в крови.

— Это не кровь, а краска, которой негодяи вымазали чепец внутри, — остановил наше волнение Ананда. — Но краска эта — зудящее, ядовитое вещество и может довести страдальца до безумия и паралича. К счастью, мы вовремя здесь. Левушка, быстро пилюлю Али раствори в той жидкости, что лежит в моем кармане с твоей стороны.

Я сейчас же выполнил приказание, и Ананда сам влил княгине лекарство.

— Теперь из аптечки И. вынь, не покидая моей руки, третий флакон. А вы, князь, сделайте тампон из ваты и тоже не отходите от меня.

Когда флакон и вата были ему поданы, он обмыл лоб, голову и уши больной и бросил вату в чепец, который, как мешок, держала на вытянутых руках Ольга.

Еще и еще оттирал он голову больной, пока не осталось и следа краски. После каждого раза лицо княгини все больше оживало, наконец стало совсем спокойным, и она заснула.

Тогда Ананда подозвал сестру, дал ей принять капель, вытер ее руки той жидкостью, которой оттирал больную, и сказал:

— Теперь вы можете выказать свое самоотверженное усердие в уходе за больной. Несмотря на все меры предосторожности, вы будете испытывать зуд во всем теле, потому что вам надо переменить белье на больной, а оно уже пропитано — хотя этого еще и не видно — все той же ядовитой дрянью. Когда снимете белье, растворите в тазу содержимое этого пузырька и губкой обмойте все тело больной.

Не беспокойтесь, она будет спать крепко и ваши нежные движения ее не разбудят. Но одна вы с этим не справитесь. Есть ли у вас надежный человек в доме, князь?

— Вот эта прелестная Ольга считалась самой надежной. На кого же теперь положиться? — сказал бедный князь.

— Простите, — сказала сестра. — Здесь моя мать. Это на ее будто бы зов меня увела Ольга. А мать мою... Ну, да это потом. Словом, мать моя привычная и отличная сиделка. Она мне поможет.

— Хорошо, позовите ее, — велел Ананда.

Тем временем он сказал князю, что княгиню надо переложить на другую постель и унести из этой комнаты, чтобы ничто не напоминало ей об этой ночи.

Он точно не замечал стоявшей все в той же позе Ольги, державшей в руках мерзкий чепец. А между тем та уже несколько раз говорила ему: «горит», «жжет», «зудит».

Когда вошла сестра со своей матерью, Ананда поглядел на них обеих и велел им переложить больную на диван в дальнем углу, пока князь не пришлет другой кровати, на которой больную унесут из этой комнаты.

Только тогда он взглянул на Ольгу и сказал:

— Идите вперед.

И за нею все мы вышли из комнаты. Она, все так же вытянув руки с чепцом, шла впереди до самой моей комнаты.

— Бросьте в камин, — сказал Ананда, и чепец полетел в камин на ту кучу золы, которая там осталась с ночи. А сама Ольга в каком-то отупении стояла, все вытянув руки, не то желая снова схватить чепец, не то подавляя желание вытереть зудящие руки.

Ананда подошел к ней, подал ей смоченный кусок ваты, приказал отереть им руки и спросил:

— Неужели деньги, обещанные вам, так сладки, что вы могли из-за них пойти на убийство человека? А княгиня-то только вчера просила князя обеспечить вам жизнь и положить на ваше имя капитал за вашу верную службу ей.

— И сегодня я должен был выполнить ее желание, — подтвердил князь. — Хорошо, что вовремя открылась ваша верность.

У Ольги давно уже дергались губы и слезы скатывались по щекам. Но мне было ясно, что она не в себе, что в ней идет какая-то борьба, но что ее мысли ей самой не до конца понятны.

Ананда велел ей взять спички, поджечь чепец и сказал:

— Он сильно вспыхнет. Если вы забыли, Ольга, как вы вели себя и что делали со вчерашнего вечера, то вспомните все, как только ядовитое вещество сгорит вместе с чепцом.

Ольга подожгла чепец, но как только пламя коснулось его внутренней стороны — точно взорвался порох, такой раздался треск, и перепуганная женщина с криком отскочила на середину комнаты.

Ее прыжок был так комичен, что я не удержался от громкого смеха, и князь хохотал не тише меня.

— Хорошо вам смеяться, — с возмущением накинулась на меня Ольга. — Вы-то целы и невредимы, а все из-за вас, барин. Все мои да и других неудачи — все из-за вас.

— Так ли, Ольга? — спросил Ананда. — Зачем вы вмешались в разговор княгини с сестрой милосердия вчера? Зачем вы уверяли больную, что в Константинополе есть лекарь, который вылечивает такую болезнь, как ее, скорее и лучше, чем я и И.? При чем же здесь Лев Николаевич?

— Лекарь обещал мне деньги и принес чепец. Я не знала, что чепец ядовитый. А только про молодого барина он сказал, что его надо выжить из дома, что он всему мешает. Он просил положить платок к ним на постель и письмо. А как молодой барин заснут, я должна была впустить к ним в комнату лекаря с помощником, чтобы молодого барина перевезли в гостиницу.

Когда князь вошли в спальню их сиятельства, я с лекарем и говорила. Мне надо было их давно проводить, лекарей-то, к Льву Николаевичу в комнату. Да только сестра не спала и я не успела пропустить их через спальню раньше.

— Куда же девались эти злодеи, ваши лекаря? — взволновался князь, собираясь бежать снова к княгине.

— Не волнуйтесь, князь. Они, несомненно, беседуют с Верзилой, рассчитывая подкупить и его. Спустимся по винтовой лестнице к нему. Вы же, Ольга, сядьте здесь и сидите, не двигаясь, до нашего возвращения.

С этими словами Ананда быстро пошел вперед, и мы за ним.

Уже подходя к крыльцу Ананды, мы услышали стук в дверь и громкий голос Верзилы, запрещавший стучать и ломиться в дверь.

Услыхав шум наших шагов, Верзила просил Ананду разрешить ему проучить негодяев, нагло ругавших его и требовавших, чтобы он их впустил.

Ананда рассмеялся и спросил его, умеет ли он стрелять из данных ему новых пистолетов. Получив удовлетворительный ответ, Ананда, смеясь, сказал ему:

— Они заряжены совсем особым способом. Если человек упадет или повернется спиной, не бойся, — все стреляй, пока будешь видеть, что горошины вылетают. Как только кончится заряд, бери второй — и стреляй в другого. А третий убежит от страха.

Я так ошалел, что напоминал Ольгу с чепцом. Я стоял, вытянув умоляюще руки, и не мог взять в толк, как же Ананда может дать приказание стрелять в людей.

Мгновенно пистолет был в руках Верзилы, раздалась частая, мелкая стрекотня, и действительно горошины с огромным количеством дыма, грохота выстрелов полетели в одного из осаждавших нас турков довольно бандитского вида. Человек упал, но, казалось мне, был невредим. Тем временем горошины из другого пистолета полетели во второго громилу, который тоже упал, комично ерзая под градом бивших его горошин, а третий, увидя падение обоих товарищей, ошеломленный массой треска и дыма, счел их убитыми и убежал.

Мы вышли на крыльцо и, когда дым рассеялся, увидели двух перепуганных, зажимавших уши людей, неподвижно лежавших на земле.

— Господин великий маг, сообщи мне, жив ли я или я уже в твоем царстве? — пробормотал один из них на отличном английском языке. Это было до того неожиданно, что я прыснул со смеха, подскочил и не мог остановиться, задыхаясь от хохота. Верзила, держась за бока, просто ржал по-лошадиному. Князь не отставал от нас. Дважды Ананде пришлось призвать нас к порядку.

Люди, лежавшие на земле, были одеты турками. Одуревшие под градом горошин и от нашего хохота, они, очевидно, не могли сообразить, что с ними произошло. Измазанные, точно сажей, пороховой копотью, они были и жалки, и так смешны, что удержаться от смеха было очень трудно.

— Кто вы такие? Судя по вашему обращению к великому магу, я могу думать, что сами вы — маленькие маги? — улыбаясь, спросил Ананда того из бандитов, который заговорил по-английски.

Тут поднял голову второй злодей, поглядев на Ананду, и зачастил что-то по-гречески, все время закрывая глаза рукой.

Первый, несколько оправившись, с ненавистью глядя на него, сказал снова по-английски:

— Не верьте ему, пожалуйста. Он такой же лекарь, как я повар. А снадобье для чепца дал Браццано. Этот подлец разорил полгорода и нас вместе с собой. Да только сам унес куда-то ноги; наверное, и сокровищ утащил немало. Последнее, в чем он нас надул, — это что камень — черный бриллиант неисчислимой стоимости — надет на вашем мальчишке. Дал нам амулет — платок, чтобы мальчишка отправился подальше к праотцам. Дал чепец, сказав, что все колоссальное состояние княгини — в камнях и золоте — в ее спальне под кроватью, и все солгал. Теперь жизнь мне опостылела, я нищ. Делайте со мной что хотите.

— А разве вы больше не боитесь Браццано? — усмехаясь, спросил Ананда.

— Не только не боюсь, но хотел бы задушить его своими руками, — ответил несчастный, захлебываясь от злости.

— Ой, ой, а я боюсь, — завопил второй. — Так боюсь, что не хотел бы вовек его встретить.

— Но ведь вы давали свои страшные клятвы и обещания не только ему? — опять спросил Ананда.

— Конечно, целая церемония совершалась над нами, — снова заговорил первый. — Но ведь он изображал из себя первого заместителя великого мага, которого никогда и никто не видал. Но говорили о нем, что сам сатана не мог бы быть страшнее.

— Ой, ой, пропала моя головушка! Пропали мои деточки! — снова завопил грек.

— Замолчи, дьявол, или я научу тебя молчать, — в бешенстве заорал мнимый турок.

— Ну, вот что: сейчас будет вызвана полиция, и вы оба должны будете отправиться в тюрьму, — сказал Ананда. — Я даю вам ровно десять минут на размышление. Каждый из вас может написать записку ближайшему другу или родственнику, объяснить свое положение и разорение, с просьбой вам помочь и выручить из тюрьмы. Но каждый из вас должен дать слово уехать отсюда и начать новую трудовую жизнь.

— Я был причиной разорения всех своих друзей и родственников. И кроме проклятий от них и той же тюрьмы, мне ждать нечего. А работать я не желаю. Я жил богачом и господином — иной жизни не буду вести. Я желаю только мстить Браццано — вот вся моя цель жизни. Пусть берут куда угодно. Уйду, — сказал первый.

— Ой, ой, работать. Разве я всю жизнь не работал? — завопил второй. — Я только и делал, что носил чужие деньги с места на место. Только по губам текло. Другие наживали миллионы, а мне бросали тысчонки. Я честно работал. Виноват ли я, что аферы дают больше, чем честный труд? Дураки гнут спины с утра до вечера, рубль домой принесут. Чем я виноват, что моя работа умнее? А теперь писать мне некому. Я вон им — всем таким — служил, — ткнул он пальцем в своего товарища. — А теперь они сами без гроша. А здесь — все можно только купить. Ты слушай, барин. Ты большой лекарь. Плати за меня калым полиции; я тебе служить буду. Мне все равно, кому служить, плати — служу верно.

— Ну, князь, выбора у вас нет. Это очень неприятно, что жулики браццановской шайки пойманы в вашем доме, но что же делать? Надо звать представителя власти и сдать им этот народец... Поднимайтесь с земли, — обратился он к прекрасным браццановским компаньонам. — Сядьте на скамью и сидите, не двигаясь с места, пока за вами не придут и не уведут. Если только вздумаете удирать — снова попробуете моих пистолетов.

Пока Ананда говорил с несчастными жуликами, князь пошел отдавать приказания своим людям.

Бедные грешники встали с земли, сели на скамью и погрузились в раздумье. Но как различно было это раздумье! Мнимый турок весь был полон активной жажды зла. Он, видимо, надеялся чем-нибудь купить полицию и получить возможность отомстить Браццано. Его угасшее для всего светлого сознание знало одну энергию: упорство воли. Злое, ненасытное влечение увидеть униженным или мертвым разорившего его врага, должно быть, зависть и унижение, перенесенные от Браццано, играли не последнюю роль в его теперешней ненависти. Он был весь активен. Рвал и метал молнии глазами и жаждал одного: вырваться отсюда, но победить приказ Ананды не имел сил.

Мне казалось, что он тоже хотел вступить в торги с Анандой, но не решался, не зная, что предложить человеку, воля которого его сковывала.

Второй — ярко выраженный грек-торгаш — тоже потерял всякий человеческий облик, но в совершенно другом роде. Его богом были только деньги. Но насколько первый жаждал их как эмблемы славы, блеска и власти, настолько этот жаждал их как таковых, весь стянутый кольцами жадности, как железными обручами. Весь его мир, всю вселенную составляли деньги, для которых он переносил кабалу, издевательства и презрение тех, от кого мог их нажить.

Очень быстро — гораздо быстрее, чем свойственно константинопольским темпам, — князь вернулся с тремя представителями полиции, причем двое из них были, очевидно, довольно высоких чинов. Мне показалось, что во всяком случае с одним из узников они сумеют договориться. Не успели все убраться, как послышался свирепый гудок, и я сразу узнал рычащий голос гудка парохода нашего капитана.

— Есть, опоздал, — ваша вина, — сказал встревоженно Верзила.

Мы заперли двери, поручили надзор за ними двум караульным и мигом помчались с Верзилой на пароход.

Капитан, грозно встретивший вначале Верзилу, принял все извинения и объяснения Ананды не только милостиво, но и очень близко к сердцу. Разводя руками, он сказал:

— Ну, вот и задача: «Волк, коза и капуста». Уж не лучше ли Левушке поехать с нами?

Ананда смеялся и просил все же доверить ему понянчить один день младенца без И.

Я был так рад увидеть И. Мне казалось, что дома я не скучал без него. А увидев его на пароходе, я впервые понял всю близость к нему, все — еще неосознанное до сих пор — слияние с ним рука в руку, сердце к сердцу.

Раздался второй гудок и, прощаясь с нами, И. сказал мне еще раз:

— Левушка, я повторяю мою просьбу: ходи за Анандой не отставая, до самого моего возвращения.

— Не беспокойся, Эвклид, не отпущу ни на шаг. Я вообще увидел, что твой воспитательный дар безупречен. И понимаю теперь, что свобода, предоставляемая недостаточно дисциплинированному существу, не делает его путь ни короче, ни легче в конечном счете.

— До свидания, друг. Княгиню придется снова упорно и долго выхаживать. Вот как все усложнилось, и я застрял здесь надолго, вместо отъезда одновременно с вами.