Глава 1. У моего брата (стр. 25 )

— Не тревожься, Левушка. Сейчас нам Хава даст кофе, и я снова буду свеж и силен. Я просто долго сидел в одном положении, меняя компрессы, и несколько устал.

Высказав ему мое огорчение, что меня не было с ним, чтобы разделить его труд, я усадил его на свое удобное место, сам подал ему кофе и все ему шептал:

— Ведь вы умеете спать сидя, с открытыми глазами. Я вас закрою; никто не увидит; ну, хоть часочек поспите. Я с места не сдвинусь.

И. смеялся так заразительно, что сэр Уоми поинтересовался, не хочет ли он отнять у него привилегию колокольного смеха, и тут же рассказал ему наш разговор с ним на эту тему.

В это время вошел к нам Ананда, ведя с собой Анну.

Когда она раскуталась из своего неизменного плаща, я снова восхитился этой поразительной красотой. Каждый раз, когда я ее видел, она казалась мне все прекраснее. Вся в белом, какая-то трепетная, обновленная, точно очищенная — даже дух занимало от этой красоты, от этих бездонных глаз, от этой гармонии всех форм и линий.

«Поистине, точно она арфа Бога», — подумал я, вспомнив ее игру. Но мысли мои были прерваны поступком Анны, таким странным, таким несовместимым с этой царственной красотой.

Анна опустилась сразу же на колени перед сэром Уоми, прильнула к его рукам и зарыдала горько, что-то говоря ему среди рыданий и опускаясь все ниже к его ногам.

Сердце мое разрывалось. Я так был поражен, что не мог двинуться с места. Я ожидал ее радости, счастливого смеха, ожидал, что и она будет спокойна и счастлива вблизи этого полного любви человека, который всех делал счастливыми и мирными вокруг себя.

— Встань, Анна, — услышал я голос сэра Уоми. — Теперь уже нет выбора. Надо идти до конца. Я тебя предупреждал еще раз, год назад. Я дал тебе определенную задачу. Ты медлила, тянула. О чем же теперь плакать? Что ты заставила всех все бросить и приехать сюда спасать твою увязшую во тьме семью? Когда могла без напряжения все сделать давно сама, если бы послушалась и исполнила то, что говорили тебе Ананда и я.

Голос сэра Уоми звучал необычно. Я узнал в нем твердость стали, звеневшую всегда в голосе Ананды. Я невольно посмотрел на Ананду. Он стоял рядом с И., и оба они меня поразили. Их лица были тихи, светлы, ласковы, а на лице сэра Уоми, бледном, твердом точно мрамор, сверкали лучами глаза, как огромные аметисты.

За минуту я думал, что прекраснее Анны никого быть не может. Теперь я увидел такую красоту, которая уже не принадлежала земле. Это был сошедший с другой планеты Бог, а не тот сэр Уоми, с которым я работал утром.

— Проходи теперь без слез и раскаяния. Ими только расплавляешь цемент того моста любви, который протянули тебе из своего сердца Ананда и его дядя. Радостью, одной радостью, ты можешь начать снова строить ту половину моста, что разрушила сама своим непослушанием и медлительностью. Дважды зов милосердия не повторяется. И об отъезде твоем в Индию сейчас и речи быть не может. Но от тебя одной зависит: годы или мгновение приблизит тебя к давнишней мечте. Напрасно ты ждала особых испытаний. Шли твои простые дни, а ты в них-то и не разглядела главных дел любви и самого первого ее признака: жить легко свой текущий день. Жить в самых обычных делах, неся в них наивысшую честь, мир и бескорыстие. Не в мечтах и обетах, не в идеалах и фантазиях любовь человека к человеку. Но в простом деле дня идущий жизнью любви должен быть звеном духовного единения со всем окружающим. Оставь свои мечты о высшей жизни. Трудись здесь в простом дне и... навсегда помни свой нарушенный обет добровольного послушания.

С этими словами он поднял Анну и поманил меня к себе рукой. Я мгновенно понял — как я многое стал угадывать в последнее время без всяких слов — и подал ему синий платок с браслетом.

Как только сэр Уоми взял руку Анны, которой она закрывала лицо, и надел ей браслет Браццано, она вскрикнула точно раненная.

— Не бойся, дитя, — услышал я снова голос сэра Уоми. — Теперь этот браслет не представляет из себя символа обручения. В нем нет ничего, кроме прекрасного произведения искусства. И он не заговорит и не затянет тебя в любовные сети злодея. Это ты сама — своею медлительностью, сомнениями, колебаниями и нерешительностью — соткала связь со злодеем. Он должен или преобразиться, или погибнуть, так как из-за любви к тебе погрузился в такую глубину грязи и ужаса, где больше не может жить ни одно существо. Века могут пройти, пока ты снова встретишься с ним в таких условиях, чтобы своей стойкой верностью, любовью без сомнений и радостью ему помочь и иметь силы развязать мрачный узел, что так неосторожно соткала сейчас.

Иди домой, Ананда отведет тебя. И думай не о себе и своих скорбях. Но о скорби Ананды, ручавшегося за тебя, о страданиях семьи, погрязшей во зле. Будь мирна и благословенна. Жди меня, когда — под видом приятного вечера — мы придем к вам в дом для очень тяжкого дела борьбы со злом. Расти в силе каждый день. А для этого научись действовать, а не ждать, творить, а не собираться с духом. Кто думает о друге и брате, тот забывает о себе, — он отер ей глаза прекрасным синим платком с павлином и отдал его ей.

Голос сэра Уоми был снова мягок и проникал в сердце. А от лица его и от всей его фигуры точно свет шел.

Анна низко ему поклонилась; он обнял ее, прижал к себе, и я видел, как она вся содрогнулась в его руках. Когда она повернулась к нам, она точно уносила на себе часть его отраженного сияния.

— Не забудь, в пять часов у княгини, — шепнул И. выходящему Ананде.

Вскоре сэр Уоми и И. уехали, оставив больную на нас с Хавой.

— Ты будь все время с больной: если бы к Хаве пришли неожиданные гости — она справится с ними. Ты же, что бы ты ни услышал внизу, оберегай больную, не покидай ее и не пропускай к ней никого. Если же Хаве нужна будет помощь, мы ей ее пришлем, — сказал мне сэр Уоми. — Могу я надеяться на тебя? — глядя мне в глаза, точно сбрасывая мою черепную коробку, спросил меня сэр Уоми.

— А если Хаву будут убивать? Мне тоже сидеть, не спасая ее? — в ужасе спросил я, вспоминая Жанну и князя.

Все трое расхохотались, и так весело, что я понял, какой глупый и жалостный вид был у меня.

— Можешь быть спокоен. Не так легко убивают людей. Но вот тебе флакон. Если здесь будут очень шуметь, брось его прямо вниз, он разобьется и напугает непрошеных гостей.

Сэр Уоми положил мне на голову руку, от чего по мне пробежала волна счастья и силы. Он подал мне небольшой флакон и покинул нас, сев снова в коляску вместе с И.

Я держал флакон в руке. Я все-таки не мог всего взять в толк, а понял только, что и Анна, как и Генри, не исполнила чего-то и огорчила Ананду. Анна, казавшаяся мне совершенством! Анна, которую я едва мог признать женщиной земли!

«Боже, — подумал я. — Неужели и Наль? Наль, для которой брат пожертвовал всем, отдал жизнь, — неужели и Наль может ему изменить, нарушить свой обет и причинить ему скорбь?»

— О чем вы так стонете, Левушка? — услышал я ласковый голос Хавы.

— Я разве стонал? Это мне померещилось что-то. Я ведь «Левушка — лови ворон». Вот и сейчас вороню, а надо мне быть возле Жанны. Проводите меня, пожалуйста, к ней. Я должен думать только о ней. А вас защищать только этим флаконом. Там, наверное, какое-нибудь смрадное лекарство.

Хава рассмеялась, сказала, что я, вероятно, буду иметь случай в этом убедиться, и мы поднялись к Жанне.

Войдя в привычную комнату Жанны, я не сразу увидел больную. Положительно все было переставлено в этой комнате; и кровать Жанны, задернутая красивым белым пологом, стояла совсем в другом месте за перегородкой в самом конце комнаты.

— Это вы, Хава, так неузнаваемо переставили все в комнате? — спросил я.

— Признаться, мне очень хотелось бы сказать, что это я. Но, к сожалению, должна вам сказать, что все здесь, вплоть до этого прекрасного белого полога, сделано руками самого И. Мы с няней были только парой негритосов на посылках. Я долго рассматривала этот полог, но даже и понять не могу, из чего он сделан. Тонок, как бумага, мягок, как шелк, и матовый, как замша, — вот и разберись. Очень я хотела спросить И., где он нашел эту вещь, да не посмела.

Я подошел к пологу и тотчас же узнал ту материю, из которой был сделан халат, присланный Али моему брату перед пиром.

— Это ему, несомненно, прислал Али, — важно ответил я, гордясь своим знанием.

— Али?! — воскликнула Хава с удивлением. — Неужели Али? Почему вы так думаете? Правда, перед нашим отъездом сюда к сэру Уоми приезжал человек с посылкой от Али. Но не думаю, чтобы эта вещь была прислана оттуда. Рано утром, почти на рассвете, И. куда-то выходил, а потом я увидела висящим этот полог. Но я слышу стук колес, — прервала разговор Хава. — А вот и экипаж остановился подле магазина, — продолжала она. — Колокольчик зазвенел! Батюшки, вот так стук! Этак, пожалуй, все мертвые проснутся, — весело говорила негритянка, спускаясь вниз и велев мне запереть дверь спальни Жанны.

Оставшись один, я стал присматриваться к Жанне. Прелестное личико, точь-в-точь такое, каким мы увидели ее в первый раз на пароходе в углу палубы четвертого класса между ящиками. У нее, очевидно, был жар, и спала она тяжелым, глубоким сном.

Внизу сначала все было тихо; разговор был слышен, но слова не долетали.

— Можете вы понимать, что вам толкуют? — вдруг услышал я гнусавый, пронзительно-повышенный голос и мгновенно признал в нем голос любимого, младшего сына Строгановой.

— Не вы нам нужны, а ваша хозяйка. Мало ли какая фантазия придет кому-нибудь в голову? Хозяйка ваша могла нанять вас, считая, что на такую приманку посмотреть кому-нибудь лишний раз захочется и лишняя шляпа улетит из магазина. Но у нас дело не шляпное, а такое, которое вашей башке не понять. Позовите сию же минуту сюда хозяйку! — кричал наглый мальчишка.

Я так и представлял себе его кудрявую голову в феске, его красивое, презрительное, капризное лицо, выражение которого было отталкивающее, противное.

Прислушиваясь к тому, что делалось внизу, я решал вопрос, когда же будет для меня пора приступить к моей химической обструкции, которая, как я полагал, заключалась в данном мне флаконе.

Слов Хавы, стоявшей, очевидно, спиной к лестнице, я не разбирал, но тон ее голоса был ровный и веселый, что, вероятно, немало бесило мальчишку.

Теперь заговорил другой, женский голос, заговорил тоже сразу в повышенном тоне. Я голоса не узнал, но постепенно понял, что это Строганова.

— Мой друг передал вашей хозяйке некоторые драгоценности на хранение, — услышал я. — Он поручил нам получить эти вещи назад сегодня же. Он был очень болен эти дни и не мог передать нам своего желания раньше. Сегодня крайний срок; вещи немедленно должны быть ему возвращены. Вот его письмо вашей хозяйке, но передам я его ей сама, в ее собственные руки. Ступайте и приведите ее сюда. Не заставляйте нас подыматься наверх, потому что вам будет очень плохо, — говорила женщина.

— Да что с ней толковать! Прочь с дороги! — орал мальчишка.

— Не смейте прикасаться ко мне вашими грязными руками, или вам уже наверное будет плохо, — раздался голос Хавы, и такой сильный, спокойный, властный, что я и рот раскрыл.

В магазине что-то упало, Строганова взвизгнула. Я решил, что настало мне время действовать, кинулся к двери, открыл ее и уже занес руку, чтобы швырнуть флакон, как внезапно внизу воцарилась мертвая тишина.

Я свесился с перил и увидел в дверях магазина фигуру, закутанную в темный плащ. В сумерках я не сразу — только услышав голос — узнал И.

— Сядьте на место, молодой человек! И молчите, если вы плохо воспитаны и не знаете, как подобает культурному юноше вести себя в чужом доме, вдобавок в доме одинокой трудящейся женщины. Вы потом принесете свои извинения мисс Хаве за ваше грубое поведение. Теперь же сидите, как бессловесное животное, так как вы и есть животное.

Ох, как грозно глядел И. и как звучал, точно гром, его голос.

— Как и зачем пришли вы сюда, мадам Строганова? — обратился он к женской фигуре, спрятавшейся за сына. — Ваш муж, Анна и Ананда вам категорически запретили являться сюда. Как решились вы нарушить их запрет? — спрашивал И.

— Да что с вами, доктор И.? Я еле знаю вас, вы для меня первый прохожий, и вдруг вы осмеливаетесь задавать мне какие-то вопросы. Я не девочка! Будьте любезны вызвать ко мне Жанну. Если она не явится сюда немедленно, я буду знать, что она украла переданные ей моим другом вещи чрезвычайной ценности. И мне придется обратиться к помощи полиции.

И. засмеялся.

— Что цените вы выше: браслет или нож, который вы передали Жанне, чтобы меня заколоть? Человеческая жизнь не представляет для вас ценности, поскольку она лично для вас не интересна; поэтому я вас и не спрашиваю, во что вы ценили жизнь несчастной Жанны, мою, Левушки, князя. Я вас спрашиваю, что будете вы искать через полицию: нож или браслет?

Строганова тяжело опустилась в кресло. Ее красивое лицо побледнело так, что темная кожа покрылась белым налетом.

— Ваши дерзости я сносить не намерена, — прошипела она. — Вы можете совершенно быть уверены, что без вещей я отсюда не выйду. Поэтому не тратьте времени и подавайте сюда вещи, — как раздраженная тигрица, все повышая голос, завыла Строганова.

— Вы не только уйдете без этих вещей, которые вам не принадлежат, к вашему счастью, чего вы даже не понимаете. Но и немедленно положите на стол тот амулет, что Ананда подарил Анне и что вы украли у нее сегодня час назад.

— Ваша подлость... — Строганова не договорила. сверкнули как два топаза; он вытянул руку по направлению к ней и сказал:

— Можете посмотреть на вашего любимчика. Если вы не желаете прийти в такой же вид, — удержите ваш язык и манеры в границах приличия.

Я посмотрел на любимчика. Он походил на бешеного пса. Глаза его выражали предельную злобу, язык висел изо рта, и слюна бежала на его белоснежный жилет. Феска съехала на лоб; он был так ужасен, что смотреть на него я не мог.

Мать, увидев сына в таком виде, не бросилась ему на помощь, не вымолвила ему ни одного любящего слова; она думала только о себе и сказала И., доставая из сумки амулет и кладя его на стол:

— Возьмите ваш амулет. Подумаешь, какая драгоценность! Не смейте меня доводить до такого мерзкого состояния, в каком сейчас мой сын. Подайте мне браслет, и мы уйдем.

На столе лежал дивный золотой медальон, в крышку которого была вделана фиалка из аметистов. Я сразу увидел, что кольцо капитана было такой же работы, как этот медальон.

— Браслет сейчас в вашем собственном доме. Он отдан той, кому предназначался, — ответил ей И.

— Это самая наглая ложь, — выкрикнула Строганова. — Тот, кому принадлежит браслет, требует его немедленно обратно. Понятно ли вам, что я не могу уйти отсюда, не имея его при себе? Я дала слово Браццано привезти ему немедленно его драгоценности.

— Много слов и обетов давали вы в вашей жизни. Вы клялись у алтаря в любви вашему мужу, — пересчитайте, сколько раз вы ему изменили. Вы дали Анне три года назад обещание не преследовать ее своей настойчивостью и приставаниями, чтобы она вышла замуж за Браццано. В результате вы продались ему, продали ему сына, дочь и сегодня обокрали ее, коснувшись самого дорогого и священного, что у нее было.

Но слово, которое вы дали Браццано, вы нарушить боитесь, потому что эта гадина пригрозила вам и вашему сыну смертью? Посмотрите на себя. Чей жемчуг на вашей шее? Чьими кольцами унизаны ваши руки? Чье платье надето на вас? Чей ридикюль в ваших руках? Несчастнейшая из женщин! Опомнитесь, сбросьте с себя все эти вещи, — и вы поймете хоть часть того ужаса, в какой вы сами закопали себя.

Под взглядом И. Строганова положила на стол свой ридикюль, но И. велел Хаве взять немедленно со стола медальон, чтобы он не касался больше ридикюля Строгановой, откуда она его вынула. Медленно, точно лениво и сонно, Строганова сняла жемчуг, серьги, кольца и браслеты, которых на ее руках бряцали десятки, по восточной моде.

По мере возрастания кучки золота и камней на столе, женщина становилась жизненнее. Наконец, точно побеждая какое-то последнее препятствие, она вытащила из-за корсажа тончайшую платиновую цепочку, на которой висели огромная черная жемчужина и такой же огромный розовый бриллиант.

Положив и их на стол, она глубоко вздохнула, открыла глаза и с удивлением оглянулась вокруг.

— Что все это может значить, доктор И.? Разве мне было дурно? — спросила она.

— О, да. Вам было очень плохо. Но теперь уже гораздо лучше. Ведь вы дышите легче? — ответил ей И.

— И легче дышу, и как-то не чувствую себя скованной. Но почему все мои вещи здесь лежат? — опять спросила она. Она протянула руку и хотела снова надеть свои вещи, но И. остановил ее.

— Подождите немного, придите окончательно в себя. Выпейте кофе, — и он подал ей чашечку кофе, но я заметил, что он растворил в ней частицу пилюли Али.

Хава поднялась ко мне и взяла у меня флакон сэра Уоми. Я уже приготовился к ожидаемому смраду и был поражен, когда увидел, что Хава положила все вещи Строгановой на поднос, открыла мой флакон, в котором оказался такой же желтый порошок, каким сэр Уоми обсыпал нож и браслет в доме князя.

И. высыпал порошок на драгоценности Строгановой, поджег его и сказал мне:

— Подай Жанне питье из стакана и перемени компресс.

Я быстро выполнил приказание. Проснувшаяся Жанна выпила питье, не узнавая меня, повернулась на другой бок и через мгновение опять заснула.

Когда я вернулся к моему наблюдательному посту, порошок уже догорал. Вся комната была полна дыма и смрада, что-то лопалось, точно выстрелы из маленького револьвера, вдруг что-то разорвалось с большой силой, и у Строгановой вырвался крик ужаса.

— Вам теперь нечего бояться, — сказал И. — Носить эти вещи было страшно. Сейчас они уже безвредны. Левушка, ты специалист протирать бриллианты — вот тебе жидкость и платок, — поманил меня И. к себе, указывая на лежавшие драгоценности.

Я мигом — что тебе Верзила — очутился подле него и принялся за дело. В каком печальном состоянии оказались драгоценности Строгановой! Прекрасная черная жемчужина разлетелась в мельчайшие куски, как стекло. Вместо розового бриллианта лежал кусок лопнувшего черного угля. Из всей груды ее бриллиантов и колец осталось около десятка прекрасных вещей.

— Посмотрите сюда, — сказал И. Строгановой. — Вещи, которые вы считали золотыми, оказались просто медью и серебром. Позолота слезла с них, и вы можете убедиться, чего они стоили. Все камни, за исключением оставшихся, были просто отлично шлифованным горным хрусталем. А вы носили все эти поддельные тяжести, принимая их за умопомрачительные ценности.

Строганова молча качала головой.

— Все эти уцелевшие вещи подарил мне мой муж. А все, что оказалось хламом, дарил мне Браццано, уверяя, что стоимость вещей так огромна, что на них можно купить целое княжество, — выговорила она со стоном, с досадой, с раздражением.

— Для Браццано, быть может, эти вещи и были ценностями. Но что подразумевал он под ценностью, то непонятно вам сейчас. Вскоре вы это узнаете. Вы можете теперь надеть безнаказанно свои кольца и браслеты. Но внутри, в ридикюле, у вас тоже немало мусора, который надо выбросить.

Строганова надела свои драгоценности, открыла ридикюль и вскрикнула. Письмо Браццано, которое было дано для передачи Жанне, все обуглилось и развалилось на куски.

При виде превратившегося в пепел письма, сын Строгановой замычал и заерзал на своем стуле.

— Закройте рот, вытритесь, примите человеческий облик и отвезите вашу мать домой, — сказал повелительно и грозно И. — Бойтесь ослушаться моего приказа. И помните только об этой минуте, а не о страхе перед Браццано. Вы еще молоды и можете поправить все, что по своей наивности наделали в жизни. Я верю, что вы можете еще стать честным человеком, а не низкопробным негодяем.

— Помните же об этой минуте, о своем состоянии здесь и желайте вырваться из рук шарлатана, наложившего на вас и вашу мать свои гипнотические путы, — говорил И., глядя пристально на несчастного юношу.

Через некоторое время мать и сын вышли, я помог Хаве убрать всю оставшуюся от мнимых драгоценностей дрянь, умылся и возвратился к И. Мы все вместе поднялись к Жанне.

Она продолжала спать. Дыхание ее было ровное, и И., наклонившийся над нею, сказал нам, что жар у нее спал.

Он ничего не рассказывал нам обо всех событиях, а я ни о чем не спрашивал. Меня очень интересовал вопрос о детях Жанны, так как я не слышал никаких звуков в их комнате.

— Хава, Левушка останется покараулить Жанну, а мы с вами съездим за детьми, которых Анна устроила пока в своем доме. Кстати, я еще днем хотел тебе сказать, Левушка, что вернулся капитан. Я видел его. Он мечется по делам, но обещал мне к восьми часам прийти сюда. Я не сомневаюсь, что он сдержит слово, и тебе будет радостно встретиться с нашим милым другом. Я не накладываю вето на твой язык, Левушка; напротив, ты окажешь мне большую услугу, если расскажешь все, что пережил за это время, капитану. Милый он человек, спешил Бог знает как, чтобы иметь лишний день в своем распоряжении в Константинополе и провести его с нами. По расписанию он будет стоять здесь дней пять. Дождитесь с ним моего возвращения. Ты, бедный мой мальчик, давно ничего не ел. Ну, зато пойдем к кондитеру, «Багдад» в лучшем виде преподнесу тебе.

— Дорогой Лоллион, я готов ничего не есть и не пить еще два дня, только бы не видеть ни вас, ни Ананду печальными и такими утомленными. Что бы я не дал, чтобы ваш день был легок, — прошептал я, вися на шее милого друга и еле сдерживая слезы.

— Вот так храбрец! Это где же видано, чуть не плакать взрослому мужчине? — вдруг услышал я рядом с собой голос Хавы. — Извольте поддерживать свою репутацию весельчака, а то вы начинаете и мои глаза превращать в слезливые потоки. — Она смеялась, но я уловил в ее смехе не горечь, а что-то особенно меня поразившее, чему я не мог подыскать определения.

Я удивленно посмотрел на нее и сказал:

— Если сэр Уоми спросит меня еще раз: «Как смеется Хава?» — то я ему скажу, что в ее смехе звенит не хрусталь, а звук разбитой фарфоровой вазы.

— Господи, господин Следопыт, я вас умоляю не давать такого чудовищного определения моему смеху, — протестовала Хава. — Уж лучше скажите ему, что смех чернокожих негармоничен вашему слуху.

— Этого я сказать не могу, потому что мой великий друг Флорентиец однажды объяснил мне, что кровь всех людей красная, а И. научил меня понимать, что такое любовь к людям. Я равен вам, как и вы мне, по нашим правам на жизнь и труд. Как же я могу сказать, что слиться в гармонии с вами не могу? Я могу подслушать трещину вашего сердца и молчать о ней, но не могу выключить себя из той атмосферы, в которой оно жалуется мне, когда вы смеетесь.

Хава развела руками и повернулась к И.

— Помилосердствуйте, И. Этот мальчик меня без ножа режет.

И. весело засмеялся, потрепал меня по плечу и сказал Хаве:

— Скорее, пожалуйста, я хочу вернуться до девяти часов. Я очень рад и могу сказать только одно: устами младенцев глаголет истина.

Молча накинула Хава пелерину, они вышли, я запер двери и остался один в магазине.

По странной игре мыслей я стал думать о пологе Жанны. Мне определенно стало казаться, что он предназначался Анне, что сэр Уоми вез его для нее и что и сам он ехал сюда в связи с чем-то, очень большим и значительным для ее жизни. Его слова об Индии, о том, что теперь нет надежды ей туда уехать, — все говорило мне, что жизнь Анны должна была вся измениться. Но что сама она сделала что-то не так, что подвела не только себя и Ананду с его дядей, но и сэра Уоми и Али.

«Если так трудно удержаться на высоте таким большим людям, как Анна, то как же пробираться по жизненной тропе такому мальчику, как я? — мелькало в моей голове. — И что могло разбить сердце Хавы? Почему нет в ней полной удовлетворенности жизнью, хотя она живет в непосредственном общении с сэром Уоми?» — все думал я, перескакивая от одного образа к другому.

Несколько часов, проведенных мною в труде с сэром Уоми, сделали меня счастливым и радостным. Как же можно жить всю жизнь подле него и носить трещинку хотя бы на печенке, не то что на сердце? Этого понять я не мог.

Я прошел к Жанне, увидел, что там все благополучно, снова спустился вниз и стал ждать капитана, медленно ходя из угла в угол.

Вскоре зазвенел колокольчик, и я очутился в объятиях моего друга, который принес огромный букет благоухающих роз и лилий для Жанны.

Взаимные вопросы и ответы, удивление переменой, которую мы нашли друг в друге, — и вот мы в углу на диванчике, и я поверяю капитану все события последних дней.

Во многих местах капитан вскакивал тигром, в иных смотрел на меня нежнее матери, но некоторых положительно не мог взять в толк.

Когда дело дошло до слез Анны, он остановил меня и несколько раз переспросил, что говорил сэр Уоми. Он яростно сжимал кулаки каждый раз, как я упоминал имя Браццано.

В заключение я рассказал ему о Хаве, о моем страхе перед ней в Б., о ее письме ко мне и подарке, не забыв упомянуть и об определении ее смеха.

Капитан хохотал, говоря, что в жизни еще так не смеялся.

— Разбитая негритянская ваза! Да это же чудо! Кто, кроме вас, выдумает?

— Ну, а кто, кроме вас, выдумает подарить мне такое кольцо, которое вы мне оставили? — сказал я, благодаря его от всей души. Вот, едут, смотрите же, не выдайте меня перед Хавой. Напустите все ваше джентльменство и не забудьте, что чернота ее ей не очень приятна.

— Не волнуйтесь, Левушка. Буду тих, как крем для замазки трещин.

Я залился хохотом и так и встретил детей, Хаву и И.

Побыв еще немного в магазине, мы ушли к кондитеру, стараясь всячески сократить наше время для утоления аппетитов, и вскоре были дома.

Капитан снова занял свою комнату, а для Ананды князь распорядился о комнате внизу.

Так окончился мой первый день секретарства. Я лег спать с мыслями о том, какие еще сюрпризы несет нам всем наше завтра.

Глава 23

Вечер у Строгановых и разоблачение Браццано

Еще два дня жизни мелькнули для меня как счастливый сон. Занятия с сэром Уоми, письма, которые я писал под его диктовку каким-то неведомым мне людям, иногда пронзали меня так глубоко, что я еле удерживал слезы и дрожание руки. Сколько было в них любви, утешения! Особенное впечатление произвело на меня письмо к одной матери, потерявшей взрослого сына. Той нежности, уважения к огромности ее горя и вместе с тем величия мудрости, которое несло ей письмо сэра Уоми, я не мог спокойно слышать, и слезы бежали по моим щекам, когда я его писал.

Как много надо было выстрадать самому, чтобы так понимать чужое горе. Всю бездну земных страданий надо было постичь, чтобы суметь так понять и утешить скорбящего человека.

В конце третьего дня сэр Уоми прислал за мной. Когда я вошел в его комнату, я там нашел И. и Ананду. Сэр Уоми сказал мне, что сейчас все они пойдут к княгине и, если я хочу, я могу тоже идти.

Если бы сэр Уоми шел не через десять комнат, а через десять пустынь, и тогда бы я был счастлив каждой минуте, проведенной с ним.

— Я позвал тебя, поджидаю и капитана. Оба вы видели человека — старую княгиню — обломком тела и духа. Не думаю, чтобы и сейчас можно было назвать ее цветущей яблоней, — чуть улыбнулся он. — Но как тебе, так и капитану, мне кажется, будет очень поучительно увидеть, как возрождается иногда человек. Княгиня нас не ждет. Мы застанем ее без всяких прикрас, в которые облекается человек, даже духовно высокий и очень правдивый, если он ждет посещения, о котором мечтал. Встреча — если к ней готовился человек — почти всегда носит в себе лицемерие. Самые ценные встречи людей — встречи неожиданные.

Пойдемте, ты с капитаном останешься в комнате рядом с комнатой княгини. Когда настанет время, если будет нужно, я вас позову.

Мы вышли, по дороге я забежал за капитаном в его комнату, и через несколько минут мы были в комнате рядом со спальней княгини. Там было темно, в комнате же княгини горели яркие лампы, и нам все было видно и слышно, что делалось там.

Княгиня сидела в кресле. Ее старое лицо до того изменилось за время, что я ее не видел, что я не узнал бы ее. Никакой жестокости, никакой властности в этом лице теперь не было.

Князь сидел возле нее и держал в руках книгу, намереваясь, очевидно, ей читать.

Услышав шум, он спросил: «Кто здесь?» — но, узнав сэра Уоми, быстро, весь просияв, пошел ему навстречу. Увидя, кто входит в комнату, княгиня пыталась приподняться, но сэр Уоми запретил ей вставать. Он сел на место князя, И. и Ананда разместились по сторонам стола, а князь встал за креслом княгини, весь сияя, точно лампада.

— Я вас не ждала сегодня, сэр Уоми, хотя жаждала видеть вас. Я не смела просить вас еще раз навестить меня. А вот теперь вы пришли, и я так растерялась, что забыла все, о чем хотела вас просить, — сказала княгиня.

И голос ее изменился. Ни грубости, ни визгливости, которые так неприятно поражали в нем раньше, не было.

— Вам не о чем меня просить, княгиня. Это я пришел поблагодарить вас за бедных детей, которых вы облагодетельствовали. Я ведь вам ничего не говорил о них. Я только указал вам, что вы обидели их мать на пароходе. А вы не только осознали свою ошибку, но и творчески поправили, положив на каждого ребенка по десяти тысяч. Знаете ли вы, как ценен ваш дар именно потому, что никто у вас его не просил, а вы сами подали бедным детям такую помощь? Если бы вы спрашивали советов у десяти мудрецов, то и тогда вы не поступили бы правильнее и умнее.

— О, сэр Уоми. В моей болезни ваши помощники так много дали мне не только в физическом смысле. Из их разговоров со мною, таких терпеливых, любовных, мудрых, я поняла весь ужас, в котором прожила жизнь. И то, что вы говорите мне слово благодарности, тогда как им и вам я обязана более чем жизнью, — я просто не могу перенести.

Княгиня закрыла лицо руками, немощными, узловатыми, безобразными, и горько плакала.

— Не плачьте, княгиня. Непоправимо только то, чего человек не понял до смерти и так и ушел с земли. Выслушайте меня. Если вы осознали, что вы обидели Жанну, — позовите эту милую и, поверьте, очень несчастную женщину и извинитесь перед ней. Дар сердечной доброты — вот все, что необходимо человеку изливать в своем труде дня. И если вам кажется, что вы уже стары и больны, что ваше время для труда невозвратно прошло, то это полнейший предрассудок. Можно быть обреченным на неподвижность, лишенным рук и ног — и все же не только трудиться, но и творчеством своей любви и мысли вдохновлять толпы народа. Наивысшая форма труда мудрости, какая известна мне, несет миру вдохновение и энергию одной силой своей мысли, оставаясь сама в полной внешней неподвижности. Но мысль этой неподвижной мудрости составляет огромную часть движения вселенной. И каждому человеку — в том числе и вам — важно жить, не выключаясь из этого вечного движения, не останавливаясь, но все время идя в нем, как солнце и лучи, неразлучно.

Прост ваш день труда. Обласкайте каждого, кто войдет к вам. Если к вам пришел одинокий, отдайте всю любовь сердца, чтобы, уходя, он понял, что у него есть друг. Если придет скорбный, осветите ему жизнь вашей радостью. Если придет слабый, помогите ему знанием того нового смысла жизни, который вам открылся. И жизнь ваша станет благословением для людей.

Уймите слезы, друг. Постарайтесь спокойно, без обиды, стыда или раздражения вдуматься в то, что я вам скажу. Я не проповедь вам читаю, не поучаю вас морали условных кодексов земли. Я хочу помочь вам войти в иную ступень жизни, где вы сами могли бы раскрепоститься от тех страстей, в каких провели жизнь и от которых сами же больше всего страдаете.

Сейчас вы брезгливо отворачиваетесь, когда в ваших воспоминаниях встают те или иные образы. За всю вашу жизнь вы только один раз поверили в безусловную честность человека, в честность вашего мужа.

Не буду сейчас входить в подробности вопроса, так ли это было на самом деле, что вам все встречались малочестные или это вы так воспринимали людей и жизнь, их честь и достоинства. Но — даже и в этом единственном случае — до конца ли вы доверились человеку? Разве вы ничего от него не утаили? Разве он знает истину, хотя бы о ваших денежных делах? Проверьте, ведь вы — как скупой рыцарь — боитесь открыть кому-либо тайну ваших истинных боготворимых сокровищ, хотя вам и кажется, что вы уже победили свою жадность и скупость.

Зачем вы продолжаете жить во лжи? Пока вы окончательно не поймете, что нет одной жизни земли, вырванной из всей атмосферы вселенной, а есть единая жизнь, неразделимое зерно духа и материи, что нет только одной трудящейся земли, а есть общее колесо живого трудящегося неба и живой трудящейся земли, колесо, единящееся на общих земле и небу принципах, не терпящих лжи и лицемерия, не подлежащих изменению от желаний и воли людей, а движущихся целесообразно и закономерно для жизни всей вселенной, — вы не найдете радости жить.

Сколько бы, вам ни оставалось еще жить — вас неизменно будет преследовать страх, пока вы будете думать о каждом своем дне, как о мгновении вашей только одной земной жизни.

Если из жизни земли исключить понимание своей текущей жизни, как связи вековых причин и следствий, вся данная жизнь земли сводится к нулю. Из-за того или иного конгломерата страстей и желаний, без перспективы света, который можно внести в труд дня, без знания, что свет горит в каждом человеке всего человечества вселенной, жить творчески нельзя. Кто живет, не осознавая в себе этого света, тот примыкает к злой воле, думающей, что она может покорить мир, заставив его служить своим страстям, своим наслаждениям.

Когда умолк голос сэра Уоми, княгиня все еще сидела, закрыв лицо руками.

— Как могли вы так узнать все, сэр Уоми, точно бы я сама рассказала вам о своей жизни? — раздался голос княгини.

И какой это был голос! Точно ей стоило невообразимого труда каждое слово. Казалось, у нее схватило клещами сердце и она преодолевает боль.

— Это неважно, княгиня, как я узнал о ваших тайнах. Важно и не то, что я вам принес какую-то весть. А важна весть, которая дошла до вас и как вы ее приняли. На Востоке говорят: «Нужно, и муравей гонцом будет», — ответил ей сэр Уоми.

Но уже поздно, и вы утомлены. Примите лекарство, что вам сейчас даст И., посидите с вашим милым мужем и обдумайте вдвоем все, что я вам сказал. Все мы еще некоторое время пробудем в Константинополе, и еще не раз я побеседую с вами. Помните только, что раскаяние, как и всякая жизнь в прошлом, не имеет смысла, так как лишено всякого творчества сердца. Жизнь — это «сейчас». Это не «завтра» и не «вчера». Одно неизвестно, другого не существует. Старайтесь научиться жить летящим «сейчас», а не мечтой о завтра, которого не знаете.

Сэр Уоми встал, ласково простился с супругами и вышел к нам. Мы присоединились к нему, и все вместе перешли в его комнаты.