Преподавание в КУТВе велось на восточных языках. Принимались в него главным образом лица из рабоче-крестьянской среды союзных и автономных республик по рекомендации местных партийных органов. Таким образом, КУТВ был не обычным учебным заведением, а партийно-советской школой повышенного типа.
Задача воспитания марксистско образованных преподавательских кадров востоковедов была возложена правящей партией на Институт красной профессуры. Он был создан в Москве и Петрограде в 1921 г. по декрету СНК, подписанному . В 1928 г. в Институте при его историческом отделении появился восточный сектор (секция) для подготовки специалистов по истории и современным проблемам советского и зарубежного Востока.
Таким образом, в первое десятилетие после Октябрьской революции востоковедный сектор в Академии наук в основном сохранялся в том виде, как он сложился в начале ХХ в. По свидетельству наркома , «Наркомпрос имел прямые директивы : относиться в Академии бережно и осторожно и лишь постепенно, не раня её органов, ввести её более прочно и органично в новое коммунистическое строительство» (, Кулагина . соч. – С. 43).
1920-е годы были периодом создания условий для этого «введения». Правда, как показала практика, оно было отнюдь не органичным и безболезненным.
Идеологическая проработка «спецов»-учёных дореволюционной школы стала развёртываться уже в начале 1920-х гг. Тон этой кампании задавал – «красный профессор». Ратуя за немедленное обновление обществоведения на принципах марксизма, буквально обрушивался на тех учёных, которые либо не принимали вообще, либо сомневались в тех концептуальных схемах познания общественных явлений, которые он выстраивал в своих трудах и которые выдавались им за истинно марксистские. В своих докладах, многочисленных статьях, публиковавшихся на страницах «марксистских журналов», и его ученики вели систематическую атаку на «буржуазную общественную науку», «буржуазную историографию».
Наряду с идеологическим давлением на «буржуазных учёных» власть уже в 1920-х гг. начала прибегать к мерам организационного характера. В 1922 г. почти 200 учёных и представителей различных «свободных» профессий были высланы из страны. Среди изгнанных оказались такие известные историки, как , , . В списке подлежащих высылке учёных был и Николай Михайлович Коробков – профессор Археологического института в Москве, специалист по истории искусства Древнего Востока, Египта. Высылка не состоялась ввиду его тяжёлой болезни, угрожающей смертью.
С середины 1920-х гг. начался новый виток идеологической борьбы с буржуазностью дореволюционной исторической науки. Кульминацией наступления на представителей «старой школы» стало «дело» историков – в 1930 г. были арестованы академики , , члены-корреспонденты АН СССР , , профессора , и др. Центральной фигурой в этом деле был Сергей Фёдорович Платонов. Ему и его коллегам инкриминировалось создание в АН СССР контрреволюционной организации «Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России».
Как ни абсурдны были выдвинутые против учёных обвинения, они вполне вписывались в развёрнутую в конце 1920-х гг. в стране кампанию по «выкорчевыванию буржуазного вредительства». «Дело » входило в серию сфабрикованных в политических целях громких дел: Шахтинского, Промпартии, Союзного бюро меньшевиков-интервенционистов и др.
Разгром исторической академической науки был логическим завершением деятельности «красной» профессуры. В середине 1920-х гг. ученики серьёзно потеснили старую профессуру на университетских кафедрах. Академия же наук оставалась «беспартийной», до 1929 г. в ней не было ни одного учёного-коммуниста. Марксизм большинством учёных не принимался. , даже будучи арестованным, говорил: «Я не марксист, считаю, что не всегда будем мы смотреть через очки марксизма, а потому убеждён в том, что научный марксизм – наука себя изживёт» (Брачёв Фёдорович Платонов // Отечественная история. 1993. №1. – С.124). Подобные позиции в конце 1920-х гг. официаль-ными властями рассматривались уже как абсолютно недопустимые.
Разъясняя изменившуюся ситуацию на обществоведном поприще, в 1928 г. говорил: «Мы уже прошли ту эпоху, когда нам нужны были учёные, признающие советскую власть… Сейчас нам нужны учёные, которые принимают участие в строительстве социализма» (Брачёв Фёдорович Платонов // Отечественная история. 1993. №1. – С.124).
Дело было своеобразным свидетельством того, что фундамент для перестройки академической науки, по мнению власти, создан, смена старым кадрам выросла. Перестройка АН СССР, в том числе и её востоковедной составляющей, пришлась на начало 1930-х гг.
Вопросы
1. Какие востоковедные центры существовали в составе Академии наук в 1920-е гг.?
2. Кто из учёных-востоковедов стал на путь сотрудничества с советской властью?
3. Какие структуры создавались советской властью и какие методы использовались ею для «перевоспитания» старых научных кадров?
4. Какие учебные востоковедные центры действовали в Советском государстве в 1920-е гг.? Как они отличались от подобных учреждений дореволюционной России?
5. Что стояло за «делом историков»?
1.2. Начало 1930-х – конец 1940-х гг.: утверждение марксистских схем и подходов, идеологический диктат партии
Формально перестройку Академии наук объясняли тем, что Академия продолжала оставаться изолированной, оторванной от жизни организацией, а должна была быть научным центром, практически помогающим социалистическому строительству. Фактически же перестройка была направлена на искоренение академических традиций прошлого, освобождение этого учреждения от людей, не разделявших идейных принципов советской, коммунистической системы, полное подчинение науки партийному контролю и диктату.
В 1929 г. специальная правительственная комиссия проверяла работу и личный состав Академии наук, анализировала её структуру. В 1930 г. Академией был принят устав, подчинявший всю академическую работу интересам Советского государства. В течение последующих лет деятельность Академии неоднократно обсуждалась в ЦК ВКПб и в СНК. В 1934 г. она была передана в ведение СНК СССР и переведена в Москву. В 1935 г. был принят новый устав.
Реорганизация Академии началась с пересмотра её структуры. В числе первых был реорганизован сектор востоковедных учреждений. Он резко критиковался за создание дробных родственных учреждений, дублирующих друг друга, за наличие четырёх востоковедных структур, построенных по разному – Азиатского музея, Коллегии востоковедов, Тюркологического института, Института буддийской культуры. Но основной огонь критики был направлен на тематику исследований, в которой усматривалась чуждая советскому строю ориентация. В качестве проявлений последней называлось то, что Тюркологический институт занимался «чисто научными», схоластическими проблемами, Институт буддийской культуры – «неприкрытой проповедью буддизма» вместо того, чтобы сосредоточить своё внимание «на изучении гражданской истории прошлого и настоящего восточных народов, всего разнообразного богатства подлинной индийской истории и культуры». Именно так в соответствии с официальными документами отразила недостатки академического востоковедения одна из статей «Вестника АН СССР» за 1937 г.
В результате реорганизации в октябре 1930 г. в составе Академии наук появился Институт востоковедения (ИВАН). Он делился на два отдела: научно-исследовательский и библиотечный. Первый подразделялся на секторы: историко-экономический, литературо-ведческий и лингвистический (последний организовался чуть позднее). По страноведческому принципу создавались кабинеты: Кавказский, Арабский, Еврейский, Турецкий, Иранский, Индо-Тибетский, Японо-Корейский, Монголо-Маньчжурский, Китайско-Тангутский. Этот прин-цип построения востоковедного сектора оставался неизменным и в последующие годы.
Директором ИВАН был назначен акад. . Впоследствии директорами института были (тюрколог), (специалист по древним и современным индийским языкам, древнеиндийской литературе, истории цыган), (занимался древней историей и историей культуры Египта, Двуречья, Закавказья).
Перед созданным институтом выдвигалась задача всестороннего изучения на основе марксистско-ленинской методологии проблем колониального, полуколониального и особенно Советского Востока. Экономика, политика, национально-освободительная и классовая борьба становились для ИВАН основными темами.
Историко-экономический сектор должен был обратить внимание на изучение конкретных проблем социалистического переустройства советских восточных областей и республик, истории современных форм классовой и национально-освободительной борьбы в колониальных и зависимых странах Востока, империалистических противоречий на Востоке (особенно в Тихоокеанском регионе), экономики зарубежных стран.
Литературоведческий, лингвистический секторы должны были изучать литературу советского и зарубежного Востока, обеспечивать решение таких проблем, как латинизация алфавитов народов СССР, создание литературных языков, скорейшее издание словарей живых языков.
В ИВАН продолжали работать многие выдающиеся востоковеды дореволюционной школы: , , , и др.
Но ни по характеру своей подготовки, ни по научным интересам, ни по методу исследовательской работы они не могли выполнить задач, которые ставились перед институтом. Не решало проблемы и то, что некоторые учёные из старой плеяды пытались приблизиться к современности (, , и др.). Поэтому вопрос о кадрах неоднократно обсуждался на разных уровнях, в государственных и академических органах на протяжении всех 1930-х гг. Проблема формирования кадров востоковедов, воору-жённых марксистской методологией, решалась, прежде всего, через аспирантуру.
Президиум АН СССР в «Положении об Институте Востокове-дения» особо оговорил вопрос о подготовке именно таких кадров. Аспиранты института должны были посещать специальные семинары при Комакадемии, ездить в длительные командировки в страны Азии и Африки. Штат научных сотрудников постепенно пополнялся молодыми специалистами, которые, закончив учёбу в аспирантуре, приступали к разработке современных национально-колониальных, аграрных и т. п. проблем (, и др.).
Молодые востоковеды, опиравшиеся уже на марксистскую методологию, воспитываемые в духе преданности господствовавшей идеологии, в отличие от востоковедов старой школы, в большинстве своём имели слабую лингвистическую подготовку. Их отличало и недостаточное знание конкретной истории стран Востока, что они нередко компенсировали цитатничеством, ссылками на работы марксизма-ленинизма, руководителей партии и государства. Тем не менее, некоторым из молодых востоковедов была присуща амбициозность, уверенность в том, что только их позиция является единственно истинной.
Аспирантура ИВАН и др. востоковедных центров в 1930-е гг. пополнялась уже и выпускниками советских востоковедных институтов. Попасть в востоковедные институты с трудными курсами обучения можно было, будучи либо представителем восточного народа, либо выдвиженцем пролетарского происхождения.
Среди студенчества бытовали «комчванство», пренебрежительное отношение к «старому» востоковедению, к «спецам» и то, что называл ученическим отношением к учёбе.
Студентам с такими настроениями адресовалась резкая статья «Что такое практическое изучение какого-либо языка» (1935 г.).
В мае 1935 г. руководство Ленинградского Восточного института и Московского института востоковедения отмечало: «До последних лет набор студентов в институты был явно неудовлетворительный, в институты принимались не только со средним, но и с низшим образованием без достаточной подготовки по общеобразовательным предметам, и в особенности по русскому языку, что отражалось на качестве учёбы».
Очевидно, что снижение уровня востоковедного образования не могло не сказываться негативно на качестве научно-исследовательских работ, выполняемых молодым пополнением.
В планах ИВАН в 1930-е гг. фигурировали такие темы, как колониальная политика империализма, национально-революционные движения на Востоке, экономическая структура стран Востока и пережитки феодализма, национальный вопрос в странах Востока, языки и диалекты стран Востока. Кроме того, разрабатывались латинские алфавиты для китайской, дунганской и др. письменностей, грамматики абхазского, афганского, аннамского языков, составлялись двуязычные словари.
Важнейшим направлением работы ИВАН и других востоковедных центров было изучение советского Востока. ИВАН помогал в разрешении некоторых вопросов советского строительства в восточных республиках. Прежде всего – это планомерная систематическая поддержка научно-исследовательских организаций в этих республиках, помощь в подготовке кадров, что способствовало культурному развитию советского Востока.
Определённую и весьма заметную роль в ИВАН в 1930-е гг. играли научные ассоциации.
Первой возникла ассоциация японоведения. Её председателем являлся .
Ассоциацию арабистов возглавил . Игнатий Юлианович Крачковский (1883–1951), академик, был крупнейшим отечественным арабистом. Его многочисленные труды по литературе, языку, культуре арабов в средние века и новое время получили признание и за рубежом. Не меньшую известность имели работы академика по публикации памятников арабской культуры, а также народов Средней Азии, которые в течение многих лет проводились под его руководством.
ИВАН в 1930-е гг. не был единственным востоковедным учреждением.
Объединением востоковедов, работавших над новой и новейшей историей стран Востока являлся Сектор истории колониальных и зависимых стран Института истории АН СССР. Его сотрудники (, , ), разработали, в частности, принципы, подходы к чтению лекций по истории колониальных и зависимых стран Востока в вузах Москвы (после известного постановления от 01.01.01 г. о преподавании гражданской истории). Первым марксистским обобщением новой истории колониальных и зависимых стран, а также первым учебником в этой области в мировой исторической литературе стал подготовленный в этом Секторе в 1940 г. вузовский учебник по истории стран Востока. Через несколько месяцев он был переведён и издан в Китае. Тираж второго тома учебника, отпечатанный к началу войны, погиб в первые её дни.
Большое место занимала востоковедная тематика в работе Института антропологии и этнографии, Академии истории материаль-ной культуры, в гуманитарных институтах союзных академий, в университетах. Специализированными востоковедными учебными заведениями были Московский институт востоковедения и Ленинградский восточный институт. Со всеми этими и другими научно-исследовательскими и учебными учреждениями ИВАН поддерживал связи, участвовал в совместных разработках, экспедициях, проводил сессии и научные заседания.
ИВАН имел связи и с зарубежными учёными-востоковедами. Особенно тесными были контакты с учёными Турции, Ирана. В сентябре 1935 г. в Москве проходил III Международный конгресс иранского искусства и археологии.
Новым явлением в востоковедении в 1930-е гг. стала подготовка специалистов узкого профиля – историков, экономистов, лингвистов и т. п., а не индологов, арабистов, китаистов широкого профиля, как это делалось до революции. Узкая специализация превращалась в основу системы востоковедения в СССР. Конечно, это радикальное изменение было связано с естественным процессом дифференциации востоковедения (как и других областей научного знания). Но оно, наряду с позитивными, имело для востоковедения и несомненные негативные последствия.
Главной же сущностной чертой этого периода стало утверждение в советском обществоведении, в том числе и востоковедении, марксистской методологии, причём в том её виде, в каком она представлялась политическому руководству страны.
Первым серьёзным сигналом, который возвестил о начале широкого наступления на творческую мысль, явилось письмо , опубликованное в конце октября 1931 г. в журнале «Пролетарская революция». В нём содержалась резкая критика историков, которые, по мнению вождя, имели собственную, т. е. неверную точку зрения на проблемы, связанные со строительством социализма в СССР, а также по вопросам теории и истории мирового коммунистического движения.
Редакция журнала обвинялась в том, что, публикуя подобные материалы, она вступает на «неправильный путь», поддерживает «гнилой либерализм». В письме содержался целый набор резких выражений и эпитетов в адрес авторов, отошедших от официальной точки зрения, – «жульническое крючкотворство», «галиматья», «голово-тяпство, граничащее с преступлением», «идейные контрабандисты» и т. п. С такими авторами, по мнению , не стоило «долго возиться» и редакция должна не предоставлять им дискуссионную трибуну, а срывать с них маски, критиковать.
В рамках этой же жёсткой линии на подавление инакомыслия были выдержаны опубликованные в 1934 г. замечания , и на конспекты учебников по истории СССР и новой истории, а также постановление СНК СССР и ЦК ВКПб «О преподавании гражданской истории в школах СССР». Внешне будто бы выражалась озабоченность состоянием преподавания истории. Более того, создавалось даже впечатление о намерении властей снять всякие ограничения на критику господствовавших до этого в исторической науке ошибочных взглядов и концепций (речь шла главным образом о так называемой школе ).
На самом деле историческую науку и всю систему преподавания истории втискивали в жёсткие рамки, которые должны были удерживать историческую мысль в русле официальной идеологии и партийно-политической линии, определяемой решениями партийных органов. Между тем ещё Ф. Энгельс писал, что «ценность постановлений съездов, как бы ни были эти постановления достойны уважения в области политической, в науке равна нулю». Но эта позиция классика, как и многие другие, оказалась преданной забвению руководством ВКПб.
Апогеем стало издание «Краткого курса истории ВКПб», одобренного в 1938 г. ЦК ВКПб.
С этих пор историкам, обществоведам отводилась роль комментаторов и пропагандистов положений того исторического материализма, который нашёл отражение на страницах этого учебника. Истматовская схема «Краткого курса» представляла собой пятичленную лестницу формаций: первобытное общество – рабовладельческое – феодализм – капитализм – социализм (коммунизм). Схема опиралась на К. Маркса, но марксову «азиатскому способу производства» в ней места не оказалось, несмотря на пристальное внимание к нему советских востоковедов в 1925–1931 гг.
К. Маркс, анализируя в 1857–1861 гг. формы, предшествующие капитализму, выделил три: азиатскую, античную и германскую. Их можно было интерпретировать как самостоятельные при переходе к государственности. Ф. Энгельс, соглашаясь с замечаниями К. Маркса, в 1878 г. высказал положение о двух путях становления государства (восточном и азиатском). В предисловии к «Критике политической экономии» К. Маркс назвал азиатский способ производства как один из способов (наряду с античным, феодальным, буржуазным) экономии-ческой общественной формации. Таким образом, К. Маркс вполне адекватно оценил особенности классической восточной структуры, основа которой – поглощение личности коллективом, отсутствие собственности европейского типа.
Марксова идея об «азиатском способе производства» и была предметом научной дискуссии 1925–1931 гг. Разрабатывали ее , , . Но уже тогда в обстановке идеологического давления и политических угроз они были вынуждены сначала ограничить существование «Азиатского способа производства» древностью, а затем и вообще отказаться от этой концепции.
«Краткий курс» провозглашал в качестве первейшей задачу обществоведов, в том числе, естественно, и востоковедов, изучать и раскрывать законы формационного развития общества, классовую борьбу как движущую силу этого развития, реакционную роль эксплуататорских классов и прогрессивную – их антагонистов и т. п. Любые проблемы, которые выносились на обсуждение, могли вестись только в рамках дозволенного и должно было подтверждать правоту и незыблемость той философии истории, которую обозначали «Краткий курс истории ВКПб», другие партийные документы.
Эта философия истории в 1930-е и последующие годы в сознании многих людей, в том числе учёных, стала ассоциироваться с марксизмом-ленинизмом.
И лишь некоторые из последних со временем начинали приходить к пониманию того, что схемы «Краткого курса» и марксизм-ленинизм – это не одно и то же. Академик , например, писал, что, только прочтя полное собрание сочинений Ленина и Маркса, вышедшие во времена хрущевской оттепели почти без купюр, он уяснил ту «пропасть, которая отделяет подлинные идеи и построения Маркса, Энгельса и даже Ленина о формационном развитии от того, что Сталин и его подручные выдавали за марксизм» (Восток-Запад-Россия. – М.: Прогресс-Традиция, 2002. – С. 28).
Средства, которые власть использовала для утверждения в науке идеологического и политического единомыслия, методологического монизма, были разнообразными.
Широко применялась критика позиций, взглядов тех или иных учёных, если они не вполне вписывались в рамки, обозначаемые руководящими документами. Но эта критика мало чего общего имела с наукой. Как правило, она сопровождалась «вынесением приговора» в виде тех или иных ярлыков, разрядов, которыми награждались «прорабатываемые», что в обстановке 1930-х гг. было чревато весьма опасными последствиями.
В числе объектов этой атаки оказались и некоторые востоковеды. Так, академик в докладе одного из ортодоксальных марксистов был охарактеризован как «типичный образчик великорусского великодержавного шовинизма». Основанием для такой оценки академика послужила книга «Очерки культуры жизни Туркестана», которая, по убеждению Шестакова, была «апологетикой действий великодержавного русского шовинизма, русского капитала, русской колониальной политики в Средней Азии».
в своей статье «О некоторых вопросах истории большевизма» не сказал ничего, что прямо касалось специфических востоковедных проблем. В ней он требовал непримиримой борьбы с троцкистской контрабандой в исторических исследованиях. Но этот сталинский термин сразу же перекочевал в работы востоковедов. Так, статья синолога , напечатанная вскоре после сталинской, имела такое название: «Против троцкистской контрабанды Вардина» в национально-колониальном вопросе» (1931 г.). Парадоксально и трагично то, что в 1935 г. сам был арестован и обвинён в участии в «контрреволюционной троцкистской организации» и «антипартийных высказываниях», приговорён к пяти годам каторжных работ, которые он отбывал в Воркуто-Печорских лагерях.
Судьба тех, кто подвергался идеологической проработке, складывалась по-разному. Одни, пережив критические моменты, продолжали свою научную деятельность, естественно, как-то адаптируясь к сложившейся обстановке (, , и др.).
Другие изгонялись из научных и учебных заведений. Примечательна в этом отношении судьба Игоря Михайловича Рейснера. Как учёный-востоковед он формировался не в тиши академических кабинетов, а в обстановке острой политической дискуссии, среди людей, непосредственно связанных с осуществлением политики СССР на Востоке. Как и многие другие, вынужден был подчиняться ряду официальных установочных оценок по национальным и колониальным проблемам. Но как настоящий учёный он не мог абсолютизировать клише, утверждавшиеся в обществоведении. Это, а также то, что трое из дававших ему рекомендации при вступлении в партию оказались «врагами народа», привело к тому, что партийная организация МГУ исключила его из рядов партии. И хотя политическое обвинение с Контрольной комиссией было снято, из МГУ И. М. его в 1937 г. уволили, и он смог вернуться в Москву лишь спустя два года.
Огромный урон науке нанесли репрессии 1930-х гг. Востоковедение не стало исключением, причём особо мощный удар пришёлся по дальневосточному востоковедению (по сравнению со специалистами по Ближнему, Среднему Востоку, Южной Азии). Накалённая международная обстановка на Дальнем Востоке порождала шпиономанию, жертвами которой стало немало учёных-востоковедов.
В 1938 г. оборвалась жизнь выдающегося советского лингвиста Евгения Дмитриевича Поливанова. Его вклад в общее языкознание, социолингвистику, в изучение китайского, японского, корейского, дунганского языков, в тюркологию, в языковое строительство в СССР был значительным.
Он был одним из организаторов советской науки в первые послеоктябрьские годы, занимая высокие посты в правительстве. Беды учёного начались ещё в 1929 г., когда бросил вызов , публично раскритиковав его «новое учение о языке». После этого началась травля, он лишился всех должностей в Москве и вынужден был уехать в Среднюю Азию. Выход в свет его книги «За марксистское языкознание» (1931 г.) в защиту классического языко-знания против нападок марризма вызвал новый тур борьбы с «поливановщиной». Против него заставили выступить даже близких ему по духу людей. Спасаясь от ревнителей марризма, несколько раз менял работу, переезжая из Самарканда в Ташкент, оттуда – во Фрунзе. При этом он продолжал научные изыскания, в том числе по дунганскому языку. Но в 1937 г. учёный был арестован, привезён в Москву и после суда «тройки» в 1938 г. расстрелян. Ему инкримировалась, помимо всего прочего, многолетняя шпионская деятельность в пользу Японии, которая якобы началась с поездки учёного в Страну восходящего солнца ещё в 1916 г.
Александр Николаевич Самойлович был директором ИВАН. Талантливый и авторитетный учёный, глава отечественной школы тюркологов, ученик , , он ещё до 1917 г. выдвинулся как крупный исследователь, автор содержательных грамматик крымско-татарского, турецкого языков, разработчик первой классификации тюркских языков, оказавшей большое влияние на советскую тюркологию. В 1925 г. был избран членом-корреспондентом АН СССР, в 1929 г. – академиком. Снискал он известность и как организатор науки. Так, с 1922 по 1925 г. он являлся ректором ПИЖВЯ, с 1932 г. был председателем Казахстанской базы АН СССР, после смерти в 1934 г. стал директором ИВАН. примирительно относился к марризму, более того – под давлением он отказался от публикации окончательного варианта своей тюркской классификации. Но это его не спасло. В 1938 г. академик был расстрелян.
В 1937 г. не стало выдающегося исследователя Николая Александровича Невского (1892–1937). Это был удивительно разносторонний учёный. Он первым в отечественной истории взялся за исследование диалектов островов Рюкю, австронезийских языков островов Тайваня. Результаты последнего он отразил в своём единственном крупном прижизненном издании «Материалы по говорам языка цоу» (1935 г.). Готовил он и крупное исследование по фонетике и грамматике рюкюских диалектов (сейчас материалы, собранные им, вместе со словарём говоров Мияко, находятся в архиве ИВАН), большую работу по японской исторической фонетике. Но наибольшую известность принесли работы 1930-х гг. по дешифровке тангутских текстов. Они были изданы в 1960 г. под названием «Тангутская филология». За этот труд в 1962 г. посмертно был удостоен Ленинской премии. Роковую роль в судьбе сыграли его длительное пребывание в Японии (1915–1929) и женитьба на японке – его объявили «японским резидентом» в Ленинграде, где он по возвращении из Японии преподавал японский язык в Ленинградском восточном институте, а затем – в ЛГУ.
За связь с в августе 1938 г. в тюрьму попал глава советской школы японоведов член-корреспондент АН СССР Николай Иосифович Конрад. Ему «повезло» больше, чем другим: после нескольких месяцев в одном из гулаговских лагерей около Канска его перевели в закрытое учреждение для заключённых, где он мог заниматься японским и китайским языками. Этот перевод стал возможен благодаря хлопотам жены (она тоже была известной японисткой), обратившейся к президенту АН СССР . В сентябре 1941 г. был освобождён. На сей раз ходатайствовал за него его ученик, тогдашний начальник военного факультета Московского института востоковедения, обратившийся в ещё более высокие инстанции.
Сравнительно быстро освободили и других специалистов по японскому языку: , , .
Однако большинство арестованных в 1937–1938 гг. востоковедов либо погибли в лагерях, либо были расстреляны сразу: – старейший русский японовед, (1878–1937), , (1884–1940), , (1904–1937), , (1893–1937), (1897–1938) и др.
Неизбежным следствием насаждаемого методологического и идеологического монизма стали в 1930-е гг. такие черты, присущие большинству работ историков, как схематизм, цитатничество (, один из организаторов советского востоковедения, в 1938 г. назвал последнее цитатоложеством). Ссылки на К. Маркса, , партийные документы были безусловным атрибутом работ советских обществоведов. Эти ссылки нередко играли решающую роль в научной полемике, подчас даже заменяя какую-либо научную аргументацию.
Интересный эпизод описан арабистом-литературоведом в её книге «Невольник долга» (СПб, 1994. – С. 387). Будучи студенткой, она попала под огонь политизированной критики за свой доклад о творчестве египетского писателя Махмуда Теймура в 1920-е гг. Доклад был оценён как «плоды буржуазной школы академика ». , отвечая на критику своим более подготовленным к политическим дискуссиям оппонентам, сказала о Теймуре: «А что касается его буржуазных политических взглядов, то ведь т. Сталин сказал в 1926 году в работе «К вопросам ленинизма», что борьба египетских купцов и интеллигентов является борьбой объективно революционной, поскольку она расшатывает империализм. А раз так, то, значит, творчество Теймура в 20-е годы является объективно революционным». По свидетельству , заседание было быстро свернуто, поскольку про эту цитату из Сталина явно забыли. Председательствующий же назвал её молодцом, хотя только что «смешивал с грязью» и Долинину, и её учителя .
Догматизм, цитатничество пронизывают большинство научных трудов советских авторов в 1930-е и последующие годы. Правомерен вопрос: были ли они исключительно результатом страха, внушённого учёным коммунистическим режимом? По всей видимости, у многих из них имелись и иные, нежели только страх, резоны ссылаться на классиков марксизма-ленинизма. Их спектр включал в себя и идеологическую борьбу, и честолюбивые амбиции, и слепое следование сложившейся со временем практике, и сведение личных счётов, и т. п.
Нельзя сбрасывать со счетов и то, что классики были в глазах многих учёных высокоавторитетными, компетентными личностями. Поэтому можно предположить, что включение их оценок, положений в исследовательские работы означало и искреннее согласие с ними авторов этих работ. Примечательно в этом плане суждение японоведа : «…Но, осуждая догматизм и порочную цитатническую практику…, я отнюдь не склонен считать, что все взгляды и высказывания Ленина, Сталина, Димитрова и других видных деятелей мирового коммунистического движения были никчемны, ошибочны и не отвечали научному пониманию общественных явлений тех лет» (Япония, японцы, японоведы. С. 40).
Ещё более примечательно признание авторитетнейшего востоковеда : «Окончательно снимаются с наших глаз шоры, которые многие из нас сами на себя надели, неосмотрительно оперируя взглядами то , то » (Конрад работы. Письма. – М., 1996. – С. 351).
Таким образом, утверждение марксистской методологии в советском обществоведении происходило в условиях идеологического, а затем и административно-политического насилия, сопровождалось жёстким подавлением всякого инакомыслия. Всё это, в свою очередь, вело к догматическому перерождению самого марксизма, превращающегося из научного метода социально-исторического познания в собрание догматов.
В годы Великой Отечественной войны жизнь и работа востоковедов строилась по законам военного времени.
Институт востоковедения вместе с другими академическими институтами был эвакуирован из осаждённого Ленинграда.
Группа учёных-востоковедов во главе с получила задание сберечь в городе наиболее значительные частные востоковедные библиотеки, сосредоточив их в институте. Продол-жалась и научная жизнь – под председательством акад. -ского с апреля 1942 г. начал работу объединённый Учёный совет ряда гуманитарных институтов. сыграл большую роль в спасении научных ценностей Ленинграда.
В осаждённом Ленинграде погибли многие востоковеды, в том числе , , чьи труды были подготовлены и изданы товарищами и учениками в послевоенные годы. Погиб в 1943 г. профессор -Мурза, бывший аспирант ИВАН. Заявление с просьбой отправить его на фронт подал проф. – московский востоковед. Память о востоковедах – участниках Великой Отечественной войны бережно сохраняется во всех востоковедных учреждениях. Так, в Ленинграде (Санкт-Петербурге) есть мемориальная доска с именами погибших востоковедов. Журнал «Восток» в 1995 г. опубликовал списки сотрудников институтов востоковедения и Африки РАН – участников войны.
Местом эвакуации Института востоковедения стал Ташкент. Задачи военного времени, распыление научных кадров изменили работу Института. В план научных исследований включены были только наиболее важные проблемы по языкам, литературе и истории народов Востока.
Сотрудники Института не ограничивались выполнением своих планов. Многие преподавали в университетах и институтах, участвовали в изысканиях, проводимых в научно-исследовательских учреждениях Средней Азии. В те годы стали формироваться планы для написания обобщающих трудов по истории Узбекистана, Таджикистана, Туркмении, Киргизии, Казахстана, которые вышли в свет в послевоенные годы. Многое было сделано для укрепления местных востоковедных центров.
После реэвакуации в Ленинград основной массы сотрудников Института востоковедения и приёма новых в институте начала постепенно восстанавливаться нормальная рабочая обстановка. Но потеря многих научных работников создавала большие трудности, затрудняла восстановление лидирующего положения ИВАН на востоковедном фронте.
Отчасти поэтому всё более заметную роль в это время начинает играть Московская группа ИВАН. До войны какой-либо специальной востоковедной организации в системе Академии наук в Москве не существовало. Во время войны часть ленинградских учёных-востоковедов переехала в Москву. Они и составили ядро Московской группы Института востоковедения, получившей официальный статус после постановления Президиума АН СССР 28 декабря 1943 г. В феврале 1944 г. группа была включена в список структурных подразделений АН СССР. Председателем группы стал академик , позднее – после реэвакуации в Ленинград – . К началу 1950 г. в Московской группе насчитывалось вместе с докторантами и аспирантами 36 востоковедов. Она являлась видным востоковедным научно-исследовательским институтом. Значение группы состояло в том, что она объединила вокруг себя большую часть востоковедов Москвы. В неё входили , , -левский, , .
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 |
Основные порталы (построено редакторами)