Звездная экспедиция (стр. 6 )

Пленные становились частью общественной собственности и охранялись до тех пор, пока их не продавали или дарили. Солдаты могли присваивать себе любую мелкую вещь, найденную на поле боя. Римские законы объявляли рабов государственной собственностью, и, как правило, командиры поровну распределяли все, взятое у пленных.

Все свидетельства говорят о том, что практика дележа пиратской добычи соответствовала практике дележа в регулярных войсках. Жители Этолии и городов Крита поощряли пиратство и заключали официальные соглашения, содержанием которых был раздел ожидаемой добычи. По критским законам, добыча делилась на количество человек в отряде. Перед дележом городские правители забирали себе десятую часть, как объявлялось, для пожертвования Аполлону. В "Эфесских рассказах" говорится, что все делилось поровну, но капитан выбирал первым. Согласно "Эфиопским приключениям" право первого выбора доставалось тому, кто первым взобрался на борт вражеского корабля.

II. Средиземноморье, средневековье

У христианских пиратов, плававших в Эгейском море в XIV веке по сообщению Санудо, существовал следующий порядок дележа добычи: одну пятую от всего добытого получал капитан, на большую долю претендовал также и кормчий. Если капитан плавал на своем собственном корабле, он получал сверх своей доли 150% от расходов на снаряжение судна. Его доля увеличивалась до 200%, если нападение совершалось на другого пирата – вероятно, в связи с повышенным риском.

Если собственником корабля являлось правительство Венеции, оно удерживало одну треть добычи, а остаток распределяло среди команды. Кроме того, оно выплачивало принимавшим участие в сражении по три дуката на человека за каждого плененного и проданного в рабство мусульманина.

Набирая экипаж, капитан заключал с командой договор, в котором оговаривалась доля пирата в добыче и компенсация за понесенное увечье в бою.

III. Берберские государства, средневековье

В отличие от своих главных конкурентов – мальтийцев – берберы придерживались относительно простых правил (христианские летописцы отмечали отсутствие ссор и скорый суд). Основные правила менялись на протяжении столетий, но всегда оставались простыми. Солдаты и моряки присваивали себе все, что удавалось добыть на захваченных кораблях и у пленных пассажиров, а капитан имел право на все, что лежало в каютах. Корабельная оснастка, груз и пленные направлялись в общий фонд.

До начала дележа из добычи выплачивались долги и налоги правительству. Также правитель получал захваченный корабль, это правило было отменено только в конце XVII века. Дополнительные налоги – обычно два или три процента – шли на содержание портов и платы портовым чиновникам и духовенству.

Хозяин и команда корабля получали половину добычи, оставшейся после вычета упомянутых выше налогов. Многие корабли принадлежали синдикатам, и в этом случае добыча делилась в соответствии с размером вклада каждого из совладельцев. То, что предназначалось команде, разделялось на несколько сотен частей, и количество добычи, которое получал каждый, зависело от его ранга.

На больших кораблях наряду с матросами и гребцами находились янычары. Во все времена матросы получали большую долю, чем солдаты. Однако янычары также получали регулярное жалование, даже находясь в море. Рабы (включая христиан) получали такие же доли, как вольные матросы и гребцы, но хозяева рабов присваивали себе их премии целиком или частично.

В 1634 году в Алжире капитан получал 10 или 15 частей сверх того, что он мог получить как владелец корабля. Старшие офицеры и янычарские генералы получали по три части. Матросы, янычары и командоры получали по две части, гребцы получали одну часть. В конце первого десятилетия XVIII века алжирские капитаны получали 40 частей, матросы – три, а янычары – только полторы.

Груз и рабы обычно продавались на аукционе. Некоторые еврейские купцы специализировались на перепродаже награбленного. Товар с измененной маркировкой и упаковкой, либо продавался христианским купцам в Северной Африке, либо посылался еврейским корреспондентам в европейских "свободных портах", таких как Ливорно.

IV. Мальта, средневековье

У рыцарей-госпитальеров добыча делилась чрезвычайно запутанным способом, и случаи судебных разбирательств были нередки. Остров служил базой для двух флотов: регулярного военно-морского флота и пиратских кораблей под командованием рыцарей ордена или других капитанов. Добыча военного флота не делилась, так как орден присваивал все трофеи, а матросы и солдаты служили за жалование. Рыцари, плававшие на своих собственных кораблях, передавали три четверти трофеев ордену.

Согласно общему правилу, капитаны, не принадлежавшие ордену, отчитывались перед Оружейной палатой, которая занималась продажей награбленного, вела учет и распределяла прибыль. Это было нелегким делом. Корсарам редко удавалось захватить богатый груз, как правило, наиболее ценной добычей становились корабль и команда. Некоторые корабли отправляли на Мальту под командованием захватившего их капитана, который получал дополнительные доли за эту опасную работу. Но часто груз и рабы, захваченные в Ливане, размещались в местных портах. Начальник хозяйственной службы вел строгий учет поступлениям. Кроме того, часто корсары охотились в сообществе, называемом Консерва.

После того как Оружейная палата определяла размер добычи корабля, фиксированные доли выплачивали верховному магистру и капитану. Магистр получал 10 процентов, включая одну десятую часть всех рабов (также меньшие доли получали другие чиновники и монахини монастыря Св. Урсулы). Капитан получал 11 процентов, но он делил свою часть прибыли с офицерами.

Владельцы и команда разделяли остаток согласно заключенному контракту.

Объектом всеобщего дележа были только поступления от продажи корабля, груза и рабов. Офицеры имели сложные для понимания права на собственность и деньги пленных пассажиров и команды. Также некоторые члены команды имели право на получение предметов, имеющих отношение к их работе. Так, коку отдавали котелки и кастрюли, корабельному хирургу – медицинские инструменты и препараты. Все были обязаны выплачивать 10 процентов верховному магистру.

Эти правила было трудно соблюдать в неразберихе абордажного боя. Пираты хватали все, что попадалось под руку, и часто жестоко обращались с пленными. Например, с пассажиров и команды в поисках драгоценностей срывали всю одежду.

V. Англия, средневековье

Разбойники из Англии делили награбленное согласно письменным контрактам или устным договоренностям. За небольшими исключениями пираты и приватиры придерживались одних и тех же правил. Многие правительственные экспедиции, организованные по приказу королевы Елизаветы I, следовали традиционным пиратским правилам.

До 1580 года некоторые владельцы получали половину добычи, капитан и команда делили между собой оставшуюся половину. В других случаях капитан и владелец получали одну четверть, а команда – половину. Набеги были полулегальными во время войны с Испанией (). Владельцы и те, кто снаряжал корабль, получали большую часть, команда – меньшую. После того как в 1603 году король Яков I объявил пиратство вне закона, экспедиции, в которых принимало участие большое количество кораблей, стали редкостью. Капитан владел своим собственным кораблем, сам снаряжал его и делился добычей только со своей командой.

По английским законам пираты, имевшие правительственное разрешение, были обязаны декларировать трофейные корабли и добычу чиновникам Адмиралтейства в каждом порту. После освидетельствования товаров чиновники собирали государственный налог вместе с обычной ввозной пошлиной. После регистрации товаров все споры владельцев и капитана решались адмиралтейскими судьями.

Доля государства увеличивалась с течением времени. Согласно некоторым источникам, король изначально требовал все, что захватывали пиратские суда. В 1580-х годах лорд Верховный адмирал забирал только десятую часть – так же, как на Мальте и в берберских государствах. Затем отчисления адмиралу прекратились (возобновились с 1628 года) и правительственная доля отходила непосредственно монарху. С 1660 по 1673 год адмиралом был брат короля, и он получал одну десятую часть добычи. Сверх того одну пятнадцатую забирал король. С 1673 года десятая часть отходила королю и пятнадцатая – колониальным правителям.

В 1689 году доля короля выросла до 20 процентов. При таких требованиях пираты редко стремились получить королевский патент на каперство. Чтобы как-то стимулировать каперскую деятельность, в 1708 году правительство отменило все налоги. Однако после этого некоторые вице-адмиральские суды отбирали больше четверти добычи.

После того как государство отбирало свою долю, владельцы и моряки делили между собой то, что осталось. В XIX веке на каперских кораблях, имевших королевский патент, и на военно-морских судах команде доставались жалкие крохи. Большую часть добычи получали владельцы и лица, снаряжавшие корабль, кроме того, офицеры получали гораздо больше, чем матросы.

На пиратских судах, действовавших незаконно, дележ был в какой-то мере честнее, что частично объясняет, почему так много моряков становились пиратами.

Маленькие корабли зачастую принадлежали одному человеку, тогда как большие корабли имели двух или трех совладельцев-пайщиков. Богачи обычно снаряжали корабли за свой собственный счет. Более расчетливые хозяева выдавали акции, прозванные "авантюристскими векселями", своим поставщикам. В XVI веке добычу обычно делили на три части. По одной трети получали владельцы и поставщики, и из этих средств погашали расходы. Оставшаяся треть отходила команде и офицерам.

Полученная треть добычи делилась командой на доли и распределялась в зависимости от ранга. Единой системы дележа не существовало, и споры были обычным делом.

Правило одной трети касалось только груза в трюме и ценного имущества. Команда капера, которая сумела захватить вражеский корабль, имела право на грабеж. Это означало, что пираты могли присваивать себе все добро, найденное на палубе и у пленных, если стоимость его не превышала двух фунтов – по тем временам суммы значительной.

Теоретически легальный грабеж выглядел следующим образом: все найденное сваливалось у грот-мачты и поровну делилось между моряками. Каждый, кроме того, что ему полагалось по рангу, имел право на инструменты и другие предметы пленных той же морской профессии. Так капитан получал матросский сундучок вражеского капитана, командир комендоров получал принадлежности комендора вражеского судна и т. д. Однако правила грабежа различались от случая к случаю, и иногда офицеры имели дополнительные права.

VI. Англия при Елизавете

Несмотря на то, что английские пираты плавали по правительственной лицензии, стычки из-за дележа добычи во времена войны с Испанией () были среди них нередки. В отличие от них буканиры и пираты с Мадагаскара (с 1650 по 1720 год) делили награбленное без лишних споров.

Хотя пираты более поздних эпох придерживались корабельных правил, разбойники времен Елизаветы игнорировали обычный порядок грабежа и дележа добычи. После того как корабль захватывали, порой после тяжелого сражения, все условности выкидывались за борт. Золото, серебро и драгоценные камни быстро исчезали в карманах нападавших. Многие офицеры также набирали столько, сколько могли унести.

Грабежи и хищения были обычны в экспедициях, которыми командовали военно-морские офицеры. В 1596 году солдаты и моряки были настолько увлечены разграблением Кадиса, что дали испанцам возможность поджечь корабли, стоявшие в бухте.

Моряки утаивали часть ценностей и иногда взламывали хранилища с грузом потому, что владельцы зачастую жульнически обирали их. Многие владельцы провозили товары на берег контрабандой или подкупали таможенных чиновников, чтобы занизить стоимость груза. После того как товар был распределен и продан, владельцам не составляло труда исказить размеры поступлений.

В этой воровской паутине авантюристов-непрофессионалов, таких как граф Камберлендский, Томас Кэвендиш и Джон Чидли, обирали на каждом шагу. Поставщики завышали цены на провиант, а капитан и команда похищали добытые товары. И наоборот, владельцы, профессиональные капитаны (например, Кристофер Ньюпорт), получали сверхприбыли. Они сохраняли контроль над командой на протяжении всего плавания и избегали налогов и государственной десятины, провозя товары контрабандой или давая взятки чиновникам.

VII. Флибустьеры и пираты после 1650 года

Способ дележа добычи среди карибских флибустьеров и пиратов Атлантики и Мадагаскара был необычайно демократичным. В XVIII веке все находившиеся на борту получали одинаковые доли.

В более ранние века корабельная команда получала лишь часть всей прибыли. Правительство требовало себе 10 (или даже больше) процентов от награбленного. Из оставшегося от половины до двух третей отходили владельцам и поставщикам. Остальное делила между собой команда, при этом офицеры получали в четыре-шесть раз больше, чем матросы.

Пиратские законы были весьма различны. Правила XVIII века не предусматривали никаких отчислений ни правительству, ни владельцам корабля. Вероятно, мародеры считали, что нужно похищать и корабль, и снаряжение. Однако на практике такие пираты, как Эдвард Коэтс и Эдвард Тич, обычно подкупали чиновников. Некоторые команды платили владельцам судов, однако сумма отчислений была значительно меньше трети – обычной нормы в ранние века.

Все захваченные ценности помещали в общий фонд, который охранял квартирмейстер. Многие пираты наделяли квартирмейстера необычными полномочиями, ставившими его почти вровень с капитаном. Если во время боя власть капитана была безграничной, то в мирное время в некоторых повседневных вопросах он сам обязан был подчиняться квартирмейстеру. Таким образом пираты избегали сосредоточения слишком большой власти в одних руках. Как и капитана, квартирмейстера избирал экипаж, при разделе добычи он имел право на дополнительную долю. Он часто возглавлял абордажную команду и зачастую становился капитаном на захваченном судне.

Иногда два или более кораблей совершали рейд в консорте – пиратское партнерское соглашение при котором добыча любого из кораблей делилась между всеми членами консорты, даже в случае разделения кораблей во время плавания. Предполагалось, что доля каждого корабля должна быть пропорциональна размеру его команды, но между кораблями-консортами часто возникали споры по этому поводу. Меньшая по количеству команда хотела, чтобы добыча делилась поровну между судами.

Как правило, общий фонд распределялся в конце плавания. До начала дележа дополнительные доли получали те, кто потерял в сражении руку, ногу или глаз. Случалось, что наследники погибших пиратов не получали ничего, хотя они имели право на долю умерших.

Оставшееся после выплат пострадавшим делилось поровну среди команды. С течением времени дележ становился более и более демократичным, каждый получал одну или более долей. В 60-е годы XVII века капитан получал что-либо для нужд своего корабля и, кроме того, пять или шесть долей. Плотник и хирург сверх части добычи получали жалованье. В 20-е годы XVIII века доля офицеров была ненамного больше доли остальных членов команды. В большинстве случаев капитан получал две части, а доля офицеров меньшего ранга была лишь на половину или даже на четверть части больше доли матроса.

Точно разделить можно было только золото и серебро. Остальной груз при первой возможности продавался перекупщикам, и делилась выручка от него. В противном случае добро приходилось делить весьма приблизительно. Когда в 1721 году Джон Тейлор захватил португальский корабль, каждый получил 42 маленьких бриллианта или меньше, пропорционально их величине. То ли невежественный, то ли просто веселый моряк, которому при таком дележе достался всего лишь один бриллиант, горько сетуя на судьбу... разбил его в ступке!

Чтобы избежать споров, команда часто продавала награбленное добро с аукциона.

Веселый роджер – пиратский флаг

Существует масса легенд о возникновении традиции поднимать на пиратских кораблях «Веселого Роджера». Самый популярный из них – это версия о том, что черный флаг над кораблем поднимали в случае эпидемии чумы или другой смертельно опасной болезни.

Действительно, пиратство во многом похоже на неизлечимую болезнь и для этой версии есть определенное основание. Флаг, обозначающий болезнь представлял из себя белый крест на черном фоне, который в последствии превратился в скрещенные кости. Первое время этот флаг использовался пиратами чтобы держать любопытных и более сильных противников на расстоянии. Затем это стало традицией.

Следует учесть, что каперы и корсары были обязаны поднимать флаг той страны, на службе которой они состояли. Нередко вместе с государственным флагом поднимался черный флаг как знак атакованному кораблю о предъявлении ультиматума. Когда время размышления истекало, в дополнение к черному поднимали красный флаг, означающий требование немедленно остановиться и сдаться. Красный флаг также сигнализировал о том, что в случае сопротивления не стоит рассчитывать на пощаду со стороны нападавших. Возможно, что название красного флага joli rouge – красный флаг в последствии трансформировалось в созвучное английское jolly roger – веселый Роджер. Таким образом первоначально пиратский флаг мог быть и красного цвета. Но не зависимо от цвета он стал «веселым Роджером».

 Существует также и другая версия возникновения пиратского флага. Тамильские пираты, промышлявшие в Индийском и Тихом океанах, поднимали на мачтах красный флаг и называли себя «Али раджа», что означает властители моря. Это словосочетание также созвучно английскому «Джали Роджерс». По крайней мере, знаменитый пират Черный Барт Робертс знал о существовании азиатских пиратов и мог заимствовать их расцветку и название флага.

Череп и скрещенные кости использовались с начала 17 века в качестве символа на многих полковых знаменах Европы. Таким образом к моменту наступления Золотого Века пиратства символика эта была широко известна и распространена. Традиционно кости размещались под черепом, однако первые версии пиратской символики включали в себя также полное изображение скелета, держащего стеклянные часы и копье, пронзающее сердце. Именно так выглядел флаг пирата Джона Куэлча, в дальнейшем позаимствованный знаменитым Блэкбердом.

Флаг был важной частью морской жизни. Пираты поднимали собственный национальный флаг, чтобы привлечь союзников или отпугнуть врагов. Сообщения между судами также передавались при помощи флагов, для чего на мачтах применялось специальное сигнальное устройство. Пираты также иногда поднимали национальный флаг, чтобы безболезненно приблизиться к своей жертве. Когда расстояние между кораблями становилось удобным для атаки, они снимали фальшивый флаг и бросались на абордаж. Многие пираты имели собственные флаги, чтобы подчеркнуть собственную индивидуальность.

Александр Грин

Все творчество Грина – это мечта о том прекрасном и таинственном мире, где живут чудесные, великодушные герои, где добро побеждает зло, а все задуманное сбывается. Его иногда называли «сказочник странный», од­нако Грин писал не сказки, а самые что ни на есть реальные произведения, только он придумывал своим героям и тем местам, где они жили, экзотические имена и названия – Ассоль, Грэй, Давенант, Лисс, Зурбаган, Гель-Гью… Все остальное писатель брал из жизни. Правда, жизнь он описывал красивую, полную романтических приключений и событий, такую, о какой мечтают все люди.

Он родился в семье ссыльного поляка, работавшего контор­щиком на пивоваренном заводе. Вскоре после рождения мальчика семья пере­ехала в Вятку, где прошли детские и юношеские годы будущего писателя. Этот город настолько далеко находился от моря, что мало кто даже из взрослых вообще видел его. И тем не менее мальчик с раннего детства буквально грезил о море, его манил «живописный труд мореплаванья», вольный ветер и синие морские просторы.

Грин рассказывает в своей «Автобиографической повести», какие чув­ства, он испытал, когда впервые увидел на вятской пристани двух настоящих матросов. Это были штурманские ученики, очевидно оказавшиеся в городе проездом. На ленте бескозырки одного из них было написано «Севастополь», а у другого – «Очаков». Мальчик остановился и как зачарованный смотрел на гостей из другого, таинственного и прекрасного мира. «Я не завидовал, – пишет Грин. – Я испытывал восхищение и тоску».

Писатель также рассказывал о том, что первой книгой, которую он увидел, было «Путешествие Гулливера». По этой книге он учился читать, и, как ни странно, первое слово, какое маленький мальчик сложил из букв, было слово «море».

Настоящая его фамилия была Гриневский, а школьная кличка — «Грин». Она-то и стала его псевдо­нимом. Этим именем писатель подписывал и свои ранние произведения – обычные бытовые истории.

Взрослая жизнь Александра Грина, правда, тоже была полна странствий и приключений, однако в ней не было ничего загадочного и таинственного, а о своем детстве писатель вспоминал как о кошмаре. «Я не знал нормального детства, – писал он. – Меня в минуты раздражения, за своевольство и не­удачное учение, звали «свинопасом», «золоторотцем», прочили мне жизнь, полную пресмыкания у людей удачливых, преуспевающих. Уже больная, измученная домашней работой мать со странным удовольствием дразнила.

Единственное, что спасало мальчика, – это книги. Он читал Фенимора Купера и Майн Рида, Жюля Верна и Роберта Стивенсона, увлекался рома­нами Виктора Гюго и Чарлза Диккенса, стихами и новеллами Эдгара По. Книги уводили его в мир приключений, он забывал о том, как его унижали в школе и дома, называли странным и своевольным.

В 1896 году Грин закончил городское училище и собрался ехать в Одес­су, захватив с собой сплетенную из ивы корзинку со сменой белья и акварель­ные краски, чтобы рисовать где-нибудь «в Индии, на берегах Ганга...» Юно­ша решил устроиться матросом на корабль и путешествовать по миру. Никак иначе он своей жизни не мыслил.

Однако реальность оказалась не такой радужной, какой представлялась в мечтах. Из Одессы в Индию и на Ганг попасть было так же сложно, как и из Вятки. Невозможно было устроиться матросом даже на местные, каботаж­ные суда, не говоря уж о больших, которые отправляются в далекие плавания. Можно было устроиться учеником на корабль, но бесплатно туда никого не брали, а Грин прибыл в Одессу с шестью рублями в кармане. К тому же юно­ша и фигурой не вышел, был узкоплечим и худеньким, так что даже в будущем он вряд ли мог превратиться в «морского волка».

Однако Грин не мог вот так просто расстаться со своей мечтой. Он начал упорно тренировать свое тело и дух, даже плавал за волнорезом, где не раз тонули и опытные пловцы, разбиваясь о балки и камни. Правда, сил не при­бавлялось, поскольку из-за нехватки денег приходилось часто голодать и мерзнуть, потому что не на что было купить себе одежду. И тем не менее Грин с завидной настойчивостью ежедневно обходил все стоящие в гавани суда – баржи, шхуны, пароходы. Иногда счастье улыбалось ему. Впервые Грин от­правился в плавание на транспортном судне «Платон», которое совершало рейсы по черноморским портам.

Но Александр плавал матросом недолго. После одного-двух рейсов его обычно списывали на берег, и не потому, что он не умел работать или ленился, а за непокорный нрав. И все-таки ему один раз удалось сходить в заграничное плавание, и он побывал в египетском порту Александрия.

Грин ожидал увидеть сразу за городом пустыню Сахару и грозных рыка­ющих львов. Когда же он выбрался за город, то оказался перед канавой с мутной водой, а дальше простиралась огромная территория с огородами, план­тациями, пальмами и колодцами, вдоль и поперек пересеченная дорогами. Ни­какой пустыни Сахары не было и в помине.

Вернувшись на корабль, Грин постарался скрыть свое разочарование и, рассказал матросам, как в него стрелял бедуин, но промахнулся. А возле од­ной из лавок он будто бы увидел розы в кувшине и хотел купить одну, но тут из дверей вышла прекрасная арабка, улыбнулась ему и со словами «Салям алейкум» протянула ему розу. Ни Грин, ни другие матросы не знали, что го­ворят арабские девушки незнакомым мужчинам, разговаривают ли они вооб­ще с ними и дарят ли цветы, однако все поверили рассказчику или сделали вид, что поверили – уж очень красивым и волнующим был рассказ.

Так у Грина получалось всегда. Свою обычную жизнь он расцвечивал легендами, и она уже не казалась такой тусклой.

Изведав морское счастье, Грин отправился странствовать по России. Он работал банщиком, землекопом, маляром, пробовал заняться рыбацким про­мыслом, служил пожарным в Баку, плавал матросом по Волге, рубил лес, гонял плоты по реке Урал, там же добывал золото, однажды подрядился пере­писывать роли и даже был актером «на выходах».

При всей своей физической слабости Грин имел сильную волю и непокор­ный характер. Особенно он не терпел унижений и издевательств. Оказавшись в армии, он попал в 213-й Оровайский резервный пехотный батальон под Пензой, где царили очень жестокие нравы. Через четыре месяца Грин сбежал от­туда и скрывался в лесу, пока его не нашли. Беглеца на три недели посадили под арест на хлеб и воду. Тогда-то строптивого солдата и заметили эсеры. Они стали давать ему свои листовки и брошюры политического содержания.

Грин был далек от политики, однако, начитавшись листовок, он со своей буйной фантазией вообразил себе жизнь революционера, полную опасных при­ключений и таинственных встреч.

Эсеры помогли Грину снова сбежать из армии, снабдили его фальшивым паспортом и переправили в Киев, откуда он перебрался в Одессу, а потом и в Севастополь. Там Грин получил первое задание, однако для него вся эта ре­волюционная работа являлась не чем иным, как игрой.

Грин на улицах не кричал и не совершал никаких других опасных дей­ствий, и тем не менее полиция арестовала его, и он оказался в тюрьме. Но и после этого он не стал более покладистым. Грин отказывался сообщить свое настоящее имя, сидел в карцере, пытался совершить побег, объявлял голодов­ку. Никакой вины ему вменить не удалось, и его отпустили, после чего он уехал в Петербург. Но скоро его арестовали и здесь.

Это были годы, когда политические группы и партии активизировали ра­боту среди населения и призывали к свержению существующего строя. По­этому полиция хватала всех подозрительных, к которым в первую очередь от­носились амнистированные. Грина арестовали и отправили в ссылку. Однако на следующий же день после прибытия на место он сбежал и добрался до Вятки.

Отец достал ему паспорт недавно умершего в больнице вятского жителя , и Грин под чужим именем снова вернулся в Петербург. Прав­да, ненадолго. Спустя некоторое время он опять попал в тюрьму и в ссылку на этот раз в Архангельскую губернию.

Если из тюрем и ссылок Грин выбирался довольно скоро, то нужда пре­следовала его постоянно. Недаром писатель вспоминал позднее, что его жиз­ненный путь был усыпан не розами, а гвоздями. И тем не менее Грин в душе оставался романтиком. И юношеские мечты о подвигах и героях он перенес позднее в свои повести и рассказы.

Грин писал не только романтические произведения. У него были также лирические стихи, стихотворные фельетоны и басни. Кроме того, он писал вполне реалистические очерки и рассказы. И все-таки просла­вился он больше как романтик, автор авантюрных приключенческих произве­дений.

Грин создавал свой мир, свою воображаемую страну, которой нет на гео­графических картах, но которая – и Грин это знал точно – существует в воображении всех молодых людей. Эту созданную фантазией писателя страну один из критиков очень удачно назвал «Гринландией». В ней было много голубых морей, по которым плавали корабли с алыми парусами. Они заходили в гавани, где жили, казалось бы, обычные люди, у которых были такие же проблемы, как в реальной жизни.

В годах Грин задумал одно из своих самых удивительных произведений – «Алые паруса», в котором потом написал такие слова: «Я понял одну нехитрую истину. Она в том, чтобы делать чудеса своими руками». Он и делал эти чудеса, создавая свои произведения.

Литература

1. 100 великих имен в литературе / под. ред. – М.: Филологическое общество «Слово», 1998. – 544 с.

2. Горденв обычаи, традиции и торжественные церемонии Русского Императорского флота. – М.: Кучково поле, Гиперборея, 2007 – 272 с.

3. , Матросике досуги: рассказы. – М.: Дет. лит., 1991. – 143 с.

4. , Откуда и что на флоте пошло. – М.: «Крафт+», 2000. – 384с.

5. Крапивин «Звенящий» - М.: «Эксмо», 2007. – 672 с.