Павел Войнович. Воин под Андреевским флагом (стр. 9 )

Первый и единственный реальный успех в эту войну был достигнут Ушаковым в сражении у острова Тендра.

25 августа эскадра Ушакова: 10 кораблей, 6 фрегатов, 17 крейсерских судов, 1 бомбардирский корабль и 2 брандера – покинула Севастополь и двинулась к Очакову.

Утром 28 августа русская эскадра подошла к острову Тендра, где стояли 14 турецких кораблей, 8 фрегатов и 23 малых судна.

В три часа пополудни русская эскадра открыла огонь. Через два часа передовые турецкие корабли сделали поворот и начали уходить. Построение турецкой, а затем и русской эскадр нарушилось. Все смешалось. В таком положении противников застала ночь, когда суда обеих эскадр стали на якоря. Утром капитан нашего фрегата «Амвросий Медиоланский» с ужасом обнаружил, что стоит посреди турецкой эскадры. Андреевский флаг, естественно, капитан поднимать не стал. По приказу Гуссейна-паши неопознанный «Амвросий» поднял якорь и пошел вместе с турками, постепенно отставая.

Кроме лжетурка «Амвросия», от эскадры отстали сильно поврежденные корабли: 66-пушечный «Мелеки Бахри» («Царь морей») и 74-пушечный «Капудание» – на нем был второй флагман турок Саит-бей. Отстав, турки были окружены русскими кораблями.

После длительного боя командир «Мелеки Бахри» был убит пушечным ядром, и экипаж корабля спустил флаг. Позже корабль был отведен в Херсон для ремонта.

«Капудание» был настигнут кораблем «Преображение Господне» (капитан 2-го ранга ) и фрегатами «Апостол Андрей» (капитан 1-го ранга Р. Вильсон) и «» (капитан 2-го ранга ). Потом подошли и другие русские суда. «Капудание» вел с ними упорный бой не менее четырех часов. Наконец, к «Капудание» подошел корабль Ушакова «Рождество Христово» и открыл огонь. Через час турецкий корабль был полностью разбит и сильно горел, и только тогда на нем спустили флаг.

Русские шлюпки пристали к «Капудание», чтобы захватить его. Им удалось снять 19 пленных, в том числе и раненого Саит-бея. Затем корабль взорвался. С обломков сняли еще 81 турка.

После этого к эскадре Ушакова присоединилась флотилия де Рибаса. По неясным причинам Ушаков не решился преследовать основные силы турецкого флота. Лишь корсарские суда греков пошли вслед за турками.

Потемкин докладывал императрице: «Вот, матушка родная, Бог даровал победу и другую над флотом турецким, где он совершенно разбит…»

Федор Ушаков получил орден Св. Георгия II степени («Это будет первый в чине генерал-майора, награжденный «Георгием» II степени», – писала Екатерина барону Гримму) и 500 крепостных душ в Белоруссии.

В Стамбуле султан Селим III также объявил капудан-пашу Гуссейна победителем. Гуссейн был назван Гази, то есть Великим воином газавата. Ему были пожалованы соболья шуба и высшая награда Оттоманской империи – челенг, золотое перо с бриллиантами на тюрбан. Тринадцать его капитанов получили серебряные перья на тюрбаны.

11 мая 1791 года Потемкин послал Ушакову ордер о выступлении.

Лишь 10 июля Ушаков вышел из гавани и тут же стал на якорь, поскольку обнаружил флот Гуссейна, подошедший к Севастополю на расстояние пяти миль. Эскадры стояли друг против друга, но сражения не начинали.

Через два дня разошлись. Гуссейн пошел в сторону Варны, а Ушаков вернулся в Севастополь.

29 июля эскадра Ушакова двинулась к берегам Румелии: 15 кораблей, 2 фрегата, 2 бомбардирских корабля, 22 крейсерских судна и 2 брандера.

Через два дня на подходе к мысу Калиакрия Ушаков увидел стоявшую у берега турецкую эскадру: 18 кораблей, 17 фрегатов и 43 малых судна. На мысу турки устроили батарею. С берега на суда перевозились провиант и снаряжение для высадки десанта на Дунае. Появление русских кораблей застало турок врасплох.

После интенсивной перестрелки турецкий флот, груженный десантом и снаряжением, стал отходить. «Надеялись мы несколькие корабли взять в плен, но от сего спасла их перемена ветра и совершенная густая темнота ночи», – докладывал Ушаков.

«Участь турецкого флота была предопределена. Оставалось завершить битву. Ночные сумерки запахивали сцену перед последним актом – победители предвкушали торжествующий финал, побежденные молились за упокой души. Однако если закончить этим слогом, то следует признать, что 31 июля в небесах царил Бог православный, а ночью 1 августа его место занял Бог восточный», – пишет . (Ну как не назвать его художником слова после этакой штукенции? Восточного бога какого-то выдумал…)

Наутро на горизонте турецких кораблей уже не было видно.

По сообщениям русской разведки из Стамбула, в сражении у Калиакрии из 68 турецких судов приняло участие 21 судно, в том числе из 18 кораблей только 12. В перестрелке русские потеряли 17 человек убитыми и 28 ранеными, корабль «Александр» получил серьезные повреждения. Потери турецкой стороны неизвестны. За был пожалован орденом Св. Александра Невского. Кроме того, 14 капитанов кораблей получили ордена Св. Георгия IV степени и Св. Владимира II степени.

Но Екатерина в письме Светлейшему оценила Калиакрию более чем скромно: «О разогнании Турецкого флота здесь узнали с великою радостию, но у меня все твоя болезнь на уме». Вот так! Императрица за тревогами о здоровье князя упоминает лишь о прогоне флота турок, а не о победе над ним.

Зато перестрелка у Калиакрии высоко оценивается ушаковедами. Доктор исторических наук Валерий Ганичев пишет: «Адмирал Ушаков проявил то диалектическое понимание сущности боя, которое и знаменовало новое военное мышление, утверждало новую тактику морского боя. Это была выдающаяся морская победа XVIII века, которая поставила имя Ушакова в ряд самых знаменитых флотоводцев». Что за тяга у некоторых к высокопарному слогу?

Со смертью князя Потемкина в начале октября 1791 года положение Ушакова заметно изменилось. Екатерина, натура страстная и увлекающаяся, находилась долгое время под сильным влиянием своего бывшего фаворита, «милого друга Гришеньки», и восторженно поддерживала все его затеи. Но, как это бывало всегда, по прошествии некоторого времени она критически оглядывалась назад и, давая более взвешенную оценку событиям, вносила необходимые коррективы.

28 февраля 1792 года был дан Высочайший указ: «С умножением сил Наших на Черном море за благо признали Мы оставить на прежнем основании Черноморское Адмиралтейское правление, определяя на оное председательствующим Нашего Вице-адмирала Мордвинова…» Таким образом, Ушаков опять оказался в подчинении вернувшегося на прежнюю должность Николая Семеновича Мордвинова. Кроме того, Мордвинов был назначен командиром черноморских портов с награждением орденом Св. Александра Невского. К нему отходила и прерогатива производства в чины флотских офицеров.

Мало того, при Потемкине укреплением Севастопольского порта Ушаков занимался сам, теперь же это было поручено генерал-аншефу . Писать жалобы Екатерине контр-адмирал Ушаков поостерегся. Но со смертью императрицы в 1796 году и воцарением Павла Ушаков опять попытался добыть себе покровительство, отправив императору прошение:

«Высочайше милости и благоволения Вашего Императорского Величества, в бытность мою в Санкт-Петербурге оказанные, подали смелость всеподданнейше просить Монаршего благоволения и покровительства.

Встречавшиеся обстоятельства состояния моего истощили душевную крепость, долговременное терпение и уныние ослабили мое здоровье; при всем том подкрепляем надеждою, светом истины, служение мое продолжаю беспрерывно, усердием, ревностью и неусыпным рачением, чужд всякого интереса в непозволительностях!

Дозвольте мне на самое малейшее время быть в Санкт-Петербурге и объяснить чувствительную мою истинную преданность. Сего, однако, счастливого случая я ищу и желаю, а притом, состоя под начальством председательствующего в Черноморском правлении, именуюсь командующим корабельного флота Черноморского, ежегодно служу на море, и по долговременской в здешних местах моей бытности и все обстоятельства состояния во всех подробностях флота, мне вверенного, здешнего моря и подробности ж сил противных почитаю мне известнее, по оным имею я также надобности лично донесть Вашему Императорскому Величеству…» Но Павел I аудиенции Ушакова не удостоил, а послал проинспектировать Черноморский флот контр-адмирала .

Сохранился ряд документов, относящихся к длительной жесточайшей ссоре Мордвинова и Ушакова:

а) донесение вице-адмирала в Адмиралтейств-коллегию о повелении Императора дать единое заключение о годности кораблей, 19 июня 1798 г.;

б) от того же числа Всеподданнейший доклад конторы Черноморских флотов Адмиралтейств-коллегии;

в) Всеподданнейший доклад конторы главного правления Черноморских флотов о самовольных действиях 21 июня 1798 г.;

г) выписка из протокола Адмиралтейств-коллегии о взаимоотношениях между вице-адмиралом и адмиралом , 15 июля 1798 г.;

д) рапорт Ушакова Адмиралтейств-коллегии, 5 августа 1798 г.;

е) «Из журналов Адмиралтейств-коллегии о жалобе на », 25 августа 1798 г.

По поводу жалобы представитель Адмиралтейств-коллегии попросил Ушакова дать подробное письменное объяснение случившегося, но тот коротко написал, что объяснений с надлежащими подробностями сделать не имеет времени, что же касается недоброжелательных поступков адмирала Мордвинова, то он объясняет их завистью, начало которой исходит со времен предшествовавшей войны, когда он, Ушаков, был определен начальствующим по флоту и Черноморскому правлению, «обойдя двух старших по званию» (имея в виду Мордвинова и Войновича). При этом заметил, что в оном назначении «никакими происками не участвовал», – вероятно, на сей раз Федор Ушаков счел, что его донесения Потемкину о шероховатых отношениях с Войновичем к проискам никакого отношения не имели!

Ушаков конфликтовал и с Мордвиновым, и с Войновичем, и с капитаном 1-го ранга Овцыным – на этот счет сохранилось множество его писем с жалобами на имя патрона . «Из письма Вашего, – отвечал по одному из таких случаев Потемкин, – примечаю я Вашу заботу в рассуждении недоброхотов Ваших. Вы беспокоитесь о сем напрасно…»

Все оппоненты Ушакова были негативно окрашены позднейшими ушаковедами. Из этого списка они исключили, однако, Дмитрия Николаевича Сенявина, имевшего острейший многолетний, если не сказать пожизненный, конфликт с Ушаковым. Происходивший из семьи блестящих флотских офицеров, Сенявин в начале своей карьеры в полной мере пользовался покровительством занимавшего высокие посты двоюродного брата отца, адмирала . Проведя в мичманах полтора года, Дмитрий Николаевич в начале 1783 года стал лейтенантом и три года служил адъютантом у контр-адмирала Мекензи, а еще через четыре года был назначен флаг-капитаном командующего Севастопольским парусным флотом Войновича.

В марте 1786 года Сенявин заболел лихорадкой, врачебная помощь не приносила облегчения. Тогда Войновичем было придумано вот что. «Граф искренне заботился о здоровье моем, зделав наконец командиром меня пассаж-бота, который беспрестанно ходил в Константинополь с депешами к посланнику нашему, и в августе месяце послал меня туда, предполагая, что с переменою климата, может быть, оставит меня лихорадка», – рассказывал сам Сенявин. Как и ожидалось, другой климат и рацион в турецкой столице привели к совершенному выздоровлению. В следующем году командующий Войнович за ретивое исполнение Сенявиным служебных обязанностей произвел его в капитан-лейтенанты с оставлением в должности командира пассаж-бота «Карабут».

В донесении князю Потемкину о злополучном шторме у Калиакрии 1787 года Войнович писал: «Сенявин Офицер испытанный и такой, каких я мало видел; его служба во время несчастья была отменная».

Следует заметить, что флаг-капитан представлял в своем лице весь походный штаб командующего. Эта должность предполагала автоматическое получение отличий в случае успешных боевых действий флота. Так и случилось после первой морской победы в сражении у острова Фидониси: Сенявин был послан с реляцией о долгожданном успехе к Потемкину, а тот направил капитан-лейтенанта с этим известием к царице. «За весть радостную и жданную» Екатерина II наградила моряка осыпанной бриллиантами золотой табакеркой с вложенными в нее двумястами червонцами.

Оценивая действия Сенявина в сражении у Фидониси, Войнович в донесении главнокомандующему вновь отмечал: «Находившийся за флаг-капитана капитан-лейтенант Сенявин при отличной храбрости и неустрашимости с совершенной расторопностью обозревал движения и делал приказываемые ему сигналы». Сенявин вернулся генерал-адъютантом Светлейшего князя «чина капитана 2-го ранга». Дело здесь было даже не в том, что он провел в предыдущем капитан-лейтенантском чине всего тринадцать месяцев. не только формально являлся представителем от флота при главнокомандующем Потемкине, но фактически – его уполномоченным на Черноморском флоте.

В таком качестве Сенявин стал командиром отряда судов, отправленных в крейсерство к берегам Анатолии. И в полной мере использовал полученный шанс. Выйдя 16 сентября из Севастополя с пятью корсарскими судами, он до начала октября действовал на коммуникациях турок, истребив и пленив несколько судов, за что получил орден Св. Георгия IV степени.

Войнович писал о нем: «И так ополчая Анатольские берега, сей мужественный и храбрый Офицер навел на оные страх, поразил много народу, уничтожил неприятельские покушения на перевоз войск, истребил довольное число судов, взял пленных и привез от себя и своих подчиненных у неприятеля довольно взятого богатства и 6-го числа прибыл в Севастопольскую гавань благополучно». Еще одним результатом успешного крейсерства стало назначение в кампанию 1789 года двадцатишестилетнего капитана 2-го ранга командиром нового и крупнейшего 80-пушечного линейного корабля Черноморского флота «Иосиф II», флагмана командующего Войновича.

В кампании следующего года Сенявин должен был командовать тремя судами «эскадры кейзер-флага» для собиравшегося лично выйти в море Потемкина. Очевидно, вскоре последовало бы производство в следующий чин, соответствующий этой должности. Но после ухода с поста командующего флотом Войновича и назначения Ушакова стремительная карьера Сенявина застопорилась. Донося о победе при Калиакрии, Ушаков сказал о Сенявине, что «хотя он во время боя оказал также храбрость, но, спускаясь от ветра, не так был близок к линии неприятельской как прочие».

В приказе от 7 апреля 1791 года Ушаков укорял Сенявина в невыполнении им его приказания об откомандировании на вновь построенные корабли в Херсон и Таганрог лучших матросов. Сенявин, естественно, стремился оставить лучших при себе. Произошла резкая ссора между контр-адмиралом и Сенявиным. Несогласия и неудовольствия выросли до такой степени, что вскоре после этого Ушаков принес князю Потемкину жалобу на ослушание и непокорность Сенявина.

Зная благосклонное отношение к нему Светлейшего, Сенявин хватается за перо и пишет Потемкину рапорт: «Во отданном от Его Превосходительства Контр-адмирала и Кавалера на весь флот генеральном приказе назван я ослушником, неисполнителем, упрямым и причиняющим Его Превосходительству прискорбие от неохотного моего повиновения к службе Ее Императорского Величества. Вашу Светлость величайше прошу учинить сему следствие, и ежели есть таков, подвергаю себя надлежащему наказанию». Однако Потемкин снял Сенявина с должности генерал-адъютанта, посадил под строжайший арест, а затем предложил ему на выбор: или извиниться перед Ушаковым на собрании офицеров, или быть разжалованным в матросы. Сенявин предпочел первое.

Бытующее мнение о том, что инцидент был исчерпан после вмешательства Потемкина на стороне Ушакова в сентябре 1791 года и великодушно прощенный контр-адмиралом Сенявин спокойно продолжил службу под началом Ушакова, не соответствует действительности. Послужной список свидетельствует, что по возвращении из ставки Светлейшего князя в Севастополь капитан 2-го ранга был откомандирован в гребной флот. Свою карьеру в корабельном флоте Сенявин смог продолжить только после кончины Потемкина, но она уже ничем не выделялась из общего ряда: перед назначением на линейный корабль Сенявин пять лет командовал фрегатом. Дмитрий Николаевич был одним из немногих штаб-офицеров Черноморского флота, не получивших в 1792 году Высочайшей награды за участие в прошедшей войне.

Командор Мальтийского ордена

Ордер князя Потемкина контр-адмиралу

графу Войновичу 1790 года марта 14

«Эскадра Каспийского моря должна быть усилена. К находящимся там судам прибавится еще 12 бригантин по чертежу, мною апробированному, а какие предприятия тамо назначаются, о том дам я Вам знать после предписания. Ваше Превосходительство избраны мною для командования на помянутом море по знанию Вашему тамошних вод и по испытанию свойств и образа мест тамошних народов, где по бытности Вашей несумненно распространили в них страх и завели со многими знакомство; извольте туда следовать немедленно. Сверх получаемого по чину Вашему жалованья будут отпускать Вашему Превосходительству столовые деньги».

В сущности, Войновичу предлагалась почетная отставка с хорошей денежной компенсацией. Но ему, боевому флотоводцу, после нескольких лет неустанных забот и волнений, решения сложнейших задач по снаряжению флота и ведению военных операций казалось недостойным в военное время отправляться командовать небольшой второстепенной флотилией в тихих водах Каспийского озера.

Спустя много лет в весьма похожей ситуации окажется главнокомандующий русской армией Барклай-де-Толли. Вступившие в 1812 году в пределы России наполеоновские войска имели подавляющее преимущество перед русскими – бессмысленно было вести даже оборонительную войну. Поэтому Барклай предложил тактику «выжженной земли»: русская армия отступала к Москве, ведя лишь арьергардные бои. Отступление вызвало возмущение во всех слоях русского общества, «нерусского» Барклая-де-Толли обвиняли в предательстве, били стекла его кареты на улице. В конце концов, для успокоения общественности император вынужден был временно сместить Барклая с назначением на его место (но принципиальная стратегическая линия, намеченная Барклаем на начальном этапе Отечественной войны, была Кутузовым сохранена). После оставления Москвы в послании жене от 11 сентября Барклай-де-Толли писал:

«Чем бы дело ни кончилось, я всегда буду убежден, что я делал все необходимое для сохранения государства, и если у Его Величества еще есть армия, способная угрожать врагу разгромом, то это моя заслуга. После многочисленных кровопролитных сражений, которыми я на каждом шагу задерживал врага и нанес ему ощутимые потери, я передал армию князю Кутузову, когда он принял командование, в таком состоянии, что она могла помериться силами со сколь угодно мощным врагом. Я ее передал ему в ту минуту, когда я был исполнен самой твердой решимости ожидать на превосходной позиции атаку врага, и я был уверен, что отобью ее. Если в Бородинском сражении армия не была полностью и окончательно разбита – это моя заслуга, и убеждение в этом будет служить мне утешением до последней минуты жизни».

Князь Потемкин понимал, что если Войновича отправить в отставку, то он, будучи иностранцем, уедет за границу. Поэтому и отправил контр-адмирала на Каспийскую флотилию: а вдруг у нового ставленника Ушакова дела на Черном море не заладятся? Можно будет оперативно вызвать испытанного Войновича обратно. Однако вышло иначе.

Донесение графа Войновича князю Потемкину,

из Херсона, 1790 года марта 20

«Вашей Светлости повеление отправиться мне на Каспийское море честь имел получить, но прибегаю к сродному Вашей Светлости милосердию с покорнейшею просьбою, уважить мою 20-ти летнюю верную и беспорочную службу, повелеть меня отпустить на год с паспортом в дом свой в Триест (49), для призрения старого отца моего при смерти находящегося, да и сам болезнями объят и печалию.

Светлейший Князь, Милостивый Государь! Снизойдите на просьбу несчастливого и того, который навсегда прославляя Ваше имя и милости оказанные, пребудет с высокопочитанием и совершенною преданностию».

В «Месяцеслове с росписью чиновных особ в государстве на лето от Рождества Христова 1791» в разделе «Адмиралтейская коллегия», подразделе «Во флоте черноморском» сказано: «сверх оных (Потемкин, Ушаков, и др.) почитаются в Черноморском флоте контр-адмиралы… … Войнович, орд. св. Геор. 3 клас. св. Влад 4 степ. и св. Анны кавалер; в Триесте».

Из Триеста Марко Иванович послал прошение об отставке, которое вскоре было удовлетворено.

Предложение князя Потемкина

Черноморскому адмиралтейскому правлению, 1791 года июля 23

«Флота Черноморского Контр-Адмирал Граф Войнович, по Высочайшему повелению, по прошению уволен от службы».

Мы можем предположить с достаточной долей вероятности, что с отъездом Марко Иванович поторопился. Как и Николай Мордвинов, спустя полтора года он имел все шансы получить новое высокое назначение.

Но кто мог предвидеть, что очень скоро, в возрасте всего-то 51 года, скончается главнокомандующий Григорий Потемкин и расстановка сил в эшелонах власти изменится?

В Триесте, этом единственном порту союзной России Австрийской империи, в апреле – мае этого года старый боевой товарищ Войновича майор Ламброс Качиони собирал под Андреевским флагом флотилию для операций против турок в Архипелаге: покупал суда, принимал на русскую службу волонтеров, в основном греков, мальтийцев и бокелей. Без сомнения, Войнович и Качиони встречались и обсуждали готовившуюся кампанию.

Но это было далеко не главное: Войнович по приезде в Триест женился на графине Анне Алексиано. И вскоре у них родился сын Владимир. (Согласно семейному преданию, какие-то дети у Марко Войновича были перед тем от азовской казачки. упоминается в документах по организации Азовского казачества за 1855 год. Живущие ныне в Петербурге Войновичи происходят из этой казачьей линии, самые популярные у них имена, Петр и Александр сменяют друг друга из поколения в поколение.)

Целых пять лет Марко Иванович прожил на Адриатике. Между тем в России Войновича вспоминали. Сразу по окончании войны с турками Екатерина стала готовиться к новому натиску на Оттоманскую империю: речь шла уже о захвате Проливов и Константинополя (50). Екатерина лелеяла мечту о восстановлении на Балканах Греческой империи. Во главе возрожденной империи должен был встать ее внук великий .

В 1793 году из Балтики на Черное море были переведены 145 офицеров и 2000 матросов. В Николаеве и Херсоне было заложено 50 канонерских лодок и 72 гребных судна. Всего на Черном море насчитывалось уже 19 линейных кораблей, 6 фрегатов и 105 гребных судов, 25 морских лодок казаков. На монетном дворе в Петербурге уже чеканились медали, где на аверсе изображена Екатерина, а на реверсе – горящий Константинополь, падающий минарет с полумесяцем и крест, сияющий в небе.

В январе 1793 года в Херсон прибыл главнокомандующий граф . Незадолго перед тем, 10 ноября, Суворов составил «План войны против Турции», где, рассуждая о силе противника, говорил следующее:

«Не следует пренебрегать их морскими силами, как это доказывает взятый у них превосходный корабль «Иоанн Предтеча»; их матросы из христиан очень хороши, и хотя многие Офицеры не отвечают своему назначению, у них тоже имеются [свои] «Сейтали». Тот недостаток, что они устанавливают на палубах своих судов пушки различных калибров, может быть легко исправлен. Неправда, что они боялись нашего флота в пору его детства, и, как Войнович был этому свидетель, во время последних кампаний прошедшей войны они доказали, что они уж и больше не те, что были при Чесме. Вот почему со своей стороны мы должны противопоставить им парусный флот, который мог бы помериться с ними силами и добиться перевеса, чтобы сохранить наш гребной флот и обеспечить безопасность наших берегов от десантов. Это – дело господ Адмиралов».

Но в апреле 1794 года в Варшаве вспыхнул мятеж, быстро распространившийся по всей Польше и Литве. По приказу государыни Суворов был направлен на подавление мятежников. Осуществление «греческого проекта» пришлось отложить. После подавления повстанцев и русско-прусско-австрийского раздела Речи Посполитой на 1797 год была запланирована новая операция по захвату Босфора. Первым шагом по ее реализации было вторжение в 1796 году войск Валериана Зубова в Персию с последующим их продвижением в глубь Анатолии. Императрица в уже цитировавшемся нами манифесте об объявлении войны с Персией сочла нужным припомнить и «оскорбления Графа Войновича». Этот факт можно рассматривать и как косвенное извинение с ее стороны за незаслуженное отстранение героя Фидониси. Однако вскоре Екатерина скончалась, и столь удачно начавшееся мероприятие было свернуто.

В том же, 1796 году Марко Иванович по Высочайшему приглашению вернулся в Россию и был тепло принят новым императором Павлом, наметившим большую программу по восстановлению и развитию флота, пришедшего в упадок. Войнович был назначен командующим Днепровской флотилией и верфей в Херсоне, главного порта Черноморского флота. На верфях начался настоящий бум судостроения: галеры заменялись быстроходными канонерскими лодками, а 60-пушечные корабли намечено было постепенно выводить в резерв и заменять в эскадрах 74–80-пушечными.

В следующем году по Высочайшему повелению Марко Иванович стал членом Черноморского адмиралтейского правления и 23 сентября произведен в вице-адмиралы, а в 1801 году, 14 марта, в адмиралы. К тому же император наградил Войновича орденом Св. Иоанна Иерусалимского и произвел в командоры Мальтийского ордена. (Во время правления Павла I орден Св. Иоанна Иерусалимского стал, по существу, высшим знаком отличия, жалуемым за гражданские и военные заслуги. Пожалование же командорства превосходило по своему значению даже награждение орденом Св. Андрея Первозванного, так как этим выражалось личное благорасположение государя.)

Последние годы службы Марко Иванович занимался образованием и воспитанием молодых моряков. При Екатерине специального мореходного училища для торгового флота на юге не было, и на коммерческих судах служили выпускники училищ военных, тем более что нередко торговые экспедиции осуществлял флот. После вступления на престол Павла I многое в организации флота менялось, в частности, перемены коснулись образования моряков. В 1798 году Комитет образования флота, созданный по повелению императора, посчитал, что в Николаеве морской корпус не нужен, ибо на Балтике офицеров готовят в достаточном количестве, но признал нужным учредить училище для штурманских учеников и учеников корабельной архитектуры.

В августе император утвердил штат училища. Во главе его должен был стоять флагман с капитаном 1-го ранга в качестве помощника. Штурманское училище рассчитывали на 271 воспитанника, кораблестроительное – на 50. В учебном штате должны были состоять профессор математики, преподаватели морского дела и корабельной архитектуры из числа штурманов и корабелов. Кроме специальных морских предметов, теории и практики по специальности, воспитанникам предстояло изучать русский и английский языки, рисование.

Первым директором Черноморских штурманского и корабельной архитектуры училищ назначили адмирала Марко Ивановича Войновича, «известного боевого моряка и исследователя Каспийского моря» (историк А. Соколов). На начало 1801 года в училище насчитывалось 440 учащихся. Воспитанников учили рисованию, черчению, фехтованию, русскому языку. Отлично закончивших выпускали из штурманского училища штурманами с офицерскими рангами, а из училища корабельной архитектуры – в галерные, ластовые и машинные подмастерья в зависимости от успеваемости.

Марко Иванович много занимался обучением и воспитанием молодых моряков, заботился об их благонравии, поощрял успехи, поддерживал тех, кто брался за нелегкий труд перевода, в частности, новейших английских сочинений по морской практике и кораблестроению. Когда лейтенант Юферов в 1801 году перевел «Опытное искусство правления кораблей с показанием правил на основании к усовершенствованию практического вождения оных вообще» Готчинсона, директор Войнович представил его на «Монаршее воззрение». Вскоре переводчик был награжден годовым жалованьем и 250 экземплярами книги, изданной в типографии училища.

Для практических занятий во дворе училища был сооружен фрегат «Денница» с мачтами. В дни празднеств этот фрегат украшали флагами, как боевой корабль.

Не ограничиваясь специальной подготовкой, Войнович организовал в училище театр, в котором воспитанники давали представления для жителей Николаева. Он считал, что театральное зрелище служит «умягчению сердец человеческих и на исправление и назидание нравов и обычаев; а самое упражнение обнаруживает в представляющих сокровенные способности разума и силы…». Спектакли пользовались большим успехом у николаевской публики. Театр просуществовал до 1823 года.

В 1800 году директор Войнович ввел в обиход Золотую и Черную книги. В Золотую книгу заносили имена лучших по успеваемости и прилежанию, а в Черную – неисправимых лентяев и нарушителей дисциплины, «…чтобы имена их да пребыли в училище и флоте незабвенны, в вечной ли чести или к вечному поношению».

Внесенные в Золотую книгу пользовались преимуществами как в училище, так и при выпуске, получали особые аттестаты. Чернокнижников отправляли служить в солдаты, юнги или матросы. Эти книги сохранились надолго, и даже в 1836 году была сделана запись в Черную книгу.

Однако пришло время позаботиться и об образовании своего собственного сына.

«Генваря 25 дня 1803.

Всемилостивейший Государь!

Посвятя себя на службу Вашего Императорского Величества, я предположил посвятить оной сына моего, и потому прилагал всякое старание его к сему приуготовить. Достигнув ныне тринадцатый год, он кроме природного языка, в французском, немецком, италианском и греческом имеет достаточные сведения и говорит свободно; в других науках положил начало. Теперь приспело ему время к приобретению дальнейших познаний, и купно ко вступлению в службу. – А по сему я и осмеливаюсь всеподданнейше просить Ваше Императорское Величество; о помещении его в число Пажей. – Сей корпус, Всемилостивейший Государь, благотворительным Вашим на пользу подданных попечением, приведенный ныне в цветущее состояние, представляет лучшие средства к воспитанию благородного юношества и купно отверзает путь по службе. Удостойте, Всемилостивейший Государь, сына моего определением в сие училище, по неимению ныне вакансии во всем на собственном моем иждивении. – Таковая высочайшая ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА милость, тем утешительнее будет сердцу моему, что имел одного токмо сына; увижу его начинающего служение свое при лице ГОСУДАРЯ ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕГО, чадолюбивого подданных Отца.