На сцене и в жизни: страницы автобиографии (стр. 15 )

В кругу молодежи, которым, к сожалению, ограничивался мой жизненный опыт, Маркса еще не читали, перед именем Плеханова почтительно снимали шляпы, только понаслышке относились иронически к марксизму Струве и не отдавали себе ясного отчета в существе споров между народниками и марксистами по той простой причине, что ограничивались самым поверхностным представлением и о марксистах и о народниках. Вот каким густым был туман на рубеже двух столетий. Но бури-то все-таки исподволь надвигались, и молодежь — одни сознательно, другие стихийно — отражала в своих настроениях дыхание народных сил, хотя и скрытых где-то в подспудной глубине, только колебавших почву под гниющими устоями николаевской России.

Очередная волна студенческих «беспорядков» поднялась у нас в Петербурге в 1899 году. Как-то так получилось, что мое увлечение театром не мешало участию в студенческих делах.

Много лет спустя мы встретились — Скарская и я — с одним из моих сверстников-студентов под гостеприимным кровом дома отдыха ВТО в Плесе на Волге. Надежда Федоровна знала его почти так же хорошо, как и я, и после долгой разлуки наши беседы, как это часто водится, то и дело возвращались к давнему прошлому, к годам нашей молодости. Николай Афанасьевич Листов прожил уже большую жизнь актера-общественника. Энтузиастом общественной деятельности он был и в студенческие годы, с достоинством неся тогда нелегкие обязанности председателя псковского студенческого землячества. Мы, конечно, наперебой вспоминали те эпизоды общественно-политического движения молодежи, в которых нам привелось быть его непосредственными участниками. Николай Афанасьевич показал мне письмо, предложив сохранить его на память как документ, ярко передающий некоторые {189} подробности возникших тогда «волнений». Письмо было послано 11 февраля 1899 года из Петербурга в Псков, где в то время находился Листов. Наш общий университетский товарищ, некто Знаменский, писал по делам землячества своему председателю:

«… Перехожу от вопроса концертного к другому, о котором ты спрашиваешь, а именно, как прошло 8 февраля…

В день акта Сергеевич (ректор Петербургского университета. — П. Г.) был освистан и ему не дали говорить.

… В тот же день было совершено избиение студентов нагайками. Возмутительное по своему варварству поведение полиции вызвало огромную сходку 9 февраля, которая по своей грандиозности — две‑три тысячи человек — превзошла все, до сих пор бывшее. Вчера тоже была грандиозная сходка, на которой голосовкою было решено студентами прекратить чтение лекций и занятия в университете, до тех пор, пока нам не будет дано какого-либо удовлетворения. Сегодня лекций в университете уже не было. Все профессора были извещены о решении сходки: некоторые сами прекратили чтение, иные за неимением слушателей или по требованию студентов. Ректор два раза говорил, но его речи произвели скверное впечатление. По всей вероятности, он выйдет в отставку. Положение очень серьезное, сам ректор в этом признался. Профессора высказывают студентам сочувствие. Горный, Лесной, Электротехнический и другие тоже в волнении и думают прекратить чтение лекций. Петербург на осадном положении. Все пространство около университета занято полицией».

Напряженное кипение, в котором находилось студенчество, не обходилось без трагикомических интермедий. Молодость всегда и везде молодость.

При воспоминании о профессоре церковного права, которого я знал еще по гимназии — он преподавал нам «закон божий», — мой приятель, хоть и был уже в почтенном возрасте, не мог не рассмеяться по-юношески весело. «Помнишь, помнишь, — говорил он сквозь смех, — наш Рождественский был ведь известен тем, что выступил на похоронах Некрасова с либеральной речью, а кто-то из присутствующих заметил: “Ах, попик, попик, не бывать тебе протопопом”. Так и случилось. Кроме профессорского звания, “попик” ничего себе не заработал…». Вспомнили мы и о том, как во время «беспорядков» начальство приказало профессору в рясе выйти к студентам с увещанием. Ученый священник так и объявил, что, дескать, начальство предписало ему увещевать нас и мы, молодежь, люди взрослые, должны понимать, что ему одно {190} только и остается — выполнить предписание начальства. В то время руководящую троицу составляли министр внутренних дел Горемыкин, министр просвещения Боголепов и фактически всесильный глава правительства Победоносцев Профессор Рождественский и закончил свое выступление неожиданной в речи священника игрою слов:

«Выполняя волю пославших меня, я вам, молодежь, заявляю: ведете вы себя хоть и боголепно, но не победоносно, и потому участь ваша горемычная».

Гром аплодисментов и хохот покрыли слова профессора церковного права, о чем он и доложил в служебном рапорте — студенты-де не дают говорить, смеются, рукоплещут.

Но в смехе и аплодисментах студентов звучали, в сущности, и горькие, трагические ноты.

«Победоносность» предстояло еще завоевать, а пока за нее приходилось расплачиваться авансом, и притом не дешево. Примеров этому было множество. К их числу следует отнести самоубийство Ветровой в Петропавловской крепости: девушка облила себя керосином и подожгла. Брат носил ей книги, и при одной из передач крепостной врач сообщил молодому человеку под величайшим, конечно, секретом, что Ветровой нет в живых и что он как врач констатировал смерть от ожогов.

Весть дошла, конечно, до студентов. Ветрова покончила с собой. Самоубийство было для нее единственным средством протестовать против преследований жандармского офицера.

Первым всколыхнулся университет — вспыхнули беспорядки. Затем они перекинулись на другие учебные заведения Петербурга. Панихида по Ветровой, назначенная в Казанском соборе, собрала семитысячную толпу, но перед самым началом церковной службы было объявлено, что панихида запрещена. В ответ студенты пропели «Вечную память», а вслед за тем возникла грандиозная демонстрация.

Градоначальник фон Валь, глава полиции, заработал себе от участников массового студенческого выступления кличку «Папа Валь». Он был награжден ею за то, что обратился к демонстрантам с «отеческими» уговорами, сам вышел к ним и просил прекратить демонстрацию, покончить с забастовкой, — тут же разойтись, а на другой день приступить к занятиям. Вызывающее поведение полиции, добавил он, — только недоразумение, виновные отстранены от службы, а нагайки отобраны у городовых. Из толпы в ответ послышались иронические замечания и свист. Фон Валь пришел в негодование. Если на то пошло, он сумеет доказать истину своих слов.

{191} Студенты ждали, что нового изобретет господин градоначальник… Положение становилось напряженным, соответственно изменилось и поведение генерала от полиции. Каждое слово, каждое его движение получили подчеркнутую значительность. Он подозвал одного из городовых и строго спросил:

— Есть у тебя нагайка?

Фон Валь таращил глаза на городового, выражая великолепную начальническую строгость и явно желая дать понять, какой ответ ему нужен. Но городовой объяснил себе внушительность начальства по-своему и, всем существом выразив готовность выпороть немедленно всякого, кого прикажут, рявкнул с верноподданническим азартом:

— Так точно, ваше превосходительство, есть!!

При этом он отвернул полу шинели и вытащил на свет божий тщательно запрятанную нагайку.

Что тут поднялось!

Продолжением «отеческого» выступления Папы Валя послужила знаменитая демонстрация у Казанского собора, сопровождавшаяся неслыханным избиением студентов. Демонстранты стояли за себя, как могли. Листов был свидетелем того, как пристав толкнул в грудь беременную курсистку с такой силой, что она замертво упала на камни мостовой. В одно мгновение перед приставом вырос студент, плечистый и лохматый, вплотную придвинулся к насильнику и, не дав опомниться, свалил с ног ударом по лицу. Едва тот поднялся на ноги, как студент снова ударил его и снова опрокинул на землю, а затем спокойно смешался с толпою.

При одном из подобных побоищ жестоко пострадал мой двоюродный брат, студент-естественник. От удара по голове он не смог оправиться, сколько его ни лечили. Уже будучи обещающим молодым ученым, он расплатился за нанесенную ему травму душевной болезнью и погиб под колесами поезда. Товарищи по научной работе выпустили листовку, посвященную Юрию Валентиновичу Кемницу, жертве полицейского насилия. Я храню этот листок, тщательно отпечатанный и украшенный портретом покойного как память об одном среди многих погибших в годы жестокой политической реакции. Я оказался счастливее. Участие в демонстрации обошлось мне совсем дешево — я расплатился исключением из университета при переходе с третьего курса на четвертый.

Случилось это при таких обстоятельствах. Когда огромная толпа на большом пространстве заполнила набережную Невы, ожидая ответа на выдвинутые требования, среди демонстрантов раздались возгласы: «Едет царь». Вслед за тем {192} от руководящих товарищей было передано указание не поддаваться ни на какие провокации и соблюдать полное спокойствие. Через головы я увидел, как сани, в которых ехал Николай в сопровождении кого-то, кто сидел с ним рядом, врезались в самую гущу студентов — действительно студентов или переодетых охранников, этого я не знаю.

Студенческая масса точно выполнила наказ: при общем молчании одни повернулись спиной к царю, другие с видимым любопытством разглядывали щегольскую упряжку и седоков. Вопреки установленному правилу и обычаю никто, конечно, не обнажил головы. Так прошло несколько мгновений. Затем сани повернули и быстро покатили обратно вдоль набережной, а нас немедленно окружили вооруженные люди. Я не могу припомнить — полицейские, жандармы или солдаты?.. Нас загнали в ближайший манеж, продержали взаперти до следующего дня, переписали и поодиночке выпускали тех, при ком оказались удостоверения личности. Получить их обратно можно было в университетской канцелярии. Вместе с документами вручали приказ об увольнении из числа слушателей.

Спустя некоторое время вышло распоряжение о предоставлении права студентам подавать индивидуальные просьбы об обратном приеме. Каждое такое заявление рассматривалось по отдельности особой комиссией.

Я не знаю, как бы отнеслось начальство к моей просьбе о разрешении снова приступить к занятиям юридическими науками, если бы я просил об этом. Но я не испытывал желания вымаливать прощенье за участие в демонстрации.

С катастрофической быстротой приближался срок отбывания воинской повинности. Мне предстояла служба рядовым, она надолго оттянула бы мое поступление на сцену. А встреча с Надеждой Федоровной укрепила во мне решение посвятить себя театру.

К общим уговорам не лишать себя университетского диплома Надежда Федоровна также присоединяла доводы в пользу возвращения к университетским занятиям, хоть я и понимал, что в глубине души она оставалась на моей стороне. Обстоятельства также сложились в мою пользу.

Однажды утром, едва проснувшись, я почувствовал острую боль в сердце. Боль не позволяла взять воздух полной грудью, и я едва дышал одними верхушками легких. Помочь было некому, домашние жили на даче, я оставался только с одним из моих университетских товарищей. Но как призвать его на помощь? Боль не давала шевельнуть и пальцем. Все же я как-то изловчился, столкнул с ночного столика {193} стакан, и на звон разбитого стекла в комнату вошел мой Сережа. Он кинулся было за докторами, но, на мое несчастье, не удалось найти ни одного врача. Где-то обещали помощь к вечеру. Затихший было припадок возобновился с новой силой, и явившийся наконец врач определил «грудную жабу».

— А как же сцена? Работа в театре?

— Какой театр! Вам, батенька, не о театре надо думать, а на подножный корм, в деревню ехать. Ищите себе такой работы, которая позволила бы вам вести регулярный образ жизни, для вас режимчик требуется особенный‑с: решительно во всем умеренность и осторожность.

— Меня на днях должны взять в солдаты.

— Повинность отбывать? Забракуют. На случай вот вам акт о том, в каком состоянии я вас нашел.

Почему-то я не совсем упал духом, думал, что врач преувеличивает. Я отдышусь, и все пройдет.

Приемочная комиссия на призывном участке исследовала меня вдоль и поперек. Покачали головами: к военной службе непригоден. А я уж и не рад такому решению. Но не могу понять: спустя одни только сутки после припадка боль миновала, и с той поры я чувствую себя совершенно здоровым. Осталось только ощущение слабости да страх при воспоминании о бесследно исчезнувшей болезни. Обратился за советом к знаменитостям.

— Сейчас вы здоровы, но протокол врачебного осмотра во время припадка с несомненностью говорит о том, что артистическая деятельность вам противопоказана.

— Противопоказана?! Так вот же: с началом зимнего сезона поступаю в театр.

Выполнить угрозу помог счастливый случай.

Модест Иванович Писарев ежегодно проводил курс лечения на заграничном курорте. На этот раз он встретился там с актрисой Александринского театра Надеждой Сергеевной Васильевой. В тот год она решила покинуть императорскую сцену — в ответ на очередные притеснения со стороны дирекции. Обладая большой инициативой и организаторскими способностями, она взялась за антрепризу в провинции. Модест Иванович, зная, что с университетом у меня все кончено, рекомендовал Васильевой взять меня в труппу как начинающего и, по его мнению, способного актера.

По возвращении из-за границы Надежда Сергеевна не забыла рекомендации Писарева и вызвала меня для переговоров. Дело оказалось несложным, и спустя каких-нибудь полчаса я уже беседовал с дочерьми моей антрепренерши как {194} их будущий товарищ по сцене. Сестры носили фамилию отца — Танеева, известного театрала и, если не ошибаюсь, организатора первой поездки русской драматической труппы в Париж. Поездку возглавляла Н. С. Васильева. Дочери унаследовали от родителей страсть к театру. Старшая нравилась публике живым юмором, младшая производила приятное впечатление искренностью и простотой в передачи лирических ролей.

От Васильевой я вернулся домой провинциальным актером с ангажементом на сезон 1899/900 года в Минск и Гельсингфорс, по полусезону в каждом из этих городов. «Комбинированная» работа создавала условия благоприятнее обычных, в особенности для начинающего актера. Работы предвиделось много — мне уже была поручена роль Треплева из чеховской «Чайки». В довершение благ я получил оклад в 75 рублей и, разумеется, счел его роскошным, в особенности по сравнению с окладами Художественного театра. Перед Надеждой Федоровной мне было даже стыдно за назначенную мне Васильевой уйму денег — почти вдвое больше против того, что ей обещал Станиславский!

Вскоре праздничное настроение, с которым я готовился переступить порог профессионального театра, получило весьма выразительные формы: я облачился в щегольское пальто в талию фасона «пальмерстон», купил себе шикарные перчатки, а голову мне украсил черный лоснящийся цилиндр — этот головной убор был тогда в ходу. Но что значит цилиндр по сравнению с тем, что оказалось у меня на голове под цилиндром! В тот роковой для меня день я единственный раз за всю мою жизнь надел волосяную накладку…

О небольшой лысине, которая была уже у меня тогда, мне говорили утешительно: «Это вам бог за правду лба прибавляет!» Так вот, по-моему заказу в это божье дело внес поправку знаменитый театральный гример — Жорж Педдер. Его магазин волосяных изделий в пассаже на Невском проспекте пользовался заслуженной популярностью. Накладочка, сделанная для меня искусным мастером, укрепилась на голове без помощи лака: особые металлические зажимы, или «замочки», пришвартовывали парикмахерское изделие к живым волосам. Было очень неприятно и даже больно, но, как говорится, — назвался груздем, полезай в кузов. Прогуливаясь по улицам в накладке под цилиндром, я переполнялся сознанием своего мнимого совершенства, забывая, что главный мой козырь, накладка, укрыта цилиндром и прохожие не могли бросать на нее восторженных взглядов, которые то и дело мерещились моему разыгравшемуся воображению.

{195} Я было отправился с визитами по знакомым и друзьям, но первый же опыт отбил охоту продолжать их: когда добрые люди увидели меня, или, вернее сказать, мою голову в исправленном виде, их лица выразили столько недоумения и даже смущения, что я, наскоро отделавшись несколькими незначащими фразами, поспешил распрощаться и уйти. Но и на свежем воздухе мне стало легче не сразу. Мысль о том, как бы я себя почувствовал, если бы попался на глаза Надежде Федоровне, приводила меня в ужас. Я знал, что этого случиться не может, что ни ее, ни Марии Николаевны нет в Петербурге. Их отъезд меня сильно печалил, он лишал меня встреч с ними, а теперь дурацкий маскарад обратил отсутствие дорогих мне людей в спасение! И эта мысль довершила мое исцеление.

Увы!.. Мне и впоследствии случалось соскальзывать на что-нибудь «актерское»… По большей части я вовремя спохватывался. А если бывало зазеваюсь, кто-нибудь из Комиссаржевских сейчас же даст почувствовать «накладку под цилиндром»… И как свежим ветром сдувало с меня тогда всяческую «актерщину»…

{196} Глава восьмая
Первопуток

Один из окраинных центров царской России, губернский город Минск, не представлял собой ничего примечательного. Люди белорусского края были в нем редкими гостями и скромно ютились по глухим уездным углам «короедами» да «мохоедами». Помещичья знать из числа польской аристократии относилась к российскому административному центру свысока и бывала в нем редко, только наездами. Еврейское население было сковано магической «чертой оседлости», где поддерживало полуголодное существование бог весть на какие средства.

Но театр в Минске был. Старинный, добротной постройки, Спектакли заезжих антрепренеров давались в нем при поддержке правительственными денежными субсидиями — в целях русификации края. Располагать гарантированной частью сезонного бюджета — обстоятельство немаловажное. Оно-то, должно быть, и склонило Васильеву на решение посвятить Минску первую половину зимы.

В тот год октябрь был особенно хорош: сухой, солнечный, с едва заметным холодком. Разноязычный говор прохожих на улицах был звонче обычного, листва осенних деревьев казалась ярче — от пунцовых расцветок до прозрачно лимонных, как билеты на театральную галерку, в тот самый «раек», где решалась судьба актерских репутаций, — и по-особенному заманчивы казались обещания театральных афиш. Паны-помещики, сытые до глянца, спесиво косились на них, нагрузив покупками парные фаэтоны. Зато люди простые, кто победнее, ловко увертываясь от лихости панских кучеров, подолгу задерживались возле театральных афиш.

{197} Завтра, 7 октября, «раек» вынесет приговор и чеховской «Чайке». Впрочем, актеры, в особенности из числа незанятых в спектакле, уже пророчили неуспех. По их предсказаниям, первое представление должно было стать в то же время и последним — кто, мол, из разумных людей согласится платить деньги за «тягомотину», хотя бы и преподнесенную минчанам как последний крик театральной моды?..

Действительно, на афишах было объявлено о том, что спектакль ставится «по Художественному театру». Наша антрепренерша пренебрегла опасностью прослыть спекулянткой и позволила себе «вольность», от которой веяло рекламой. Но у нее были для этого свои соображения. Она рассудила, что если репутация москвичей сложилась так, как со всех сторон говорили об этом, если в Минске московских новаторов действительно принято считать за чудаков, у которых в театре все не так, как у людей, то часть минских зрителей прочитав на афише выразительное упоминание о Художественном театре, предпочтет провести вечер у друзей за картами. Таким образом, спектакль избавится от предвзятой и непримиримой обывательской критики. Люди же из числа особенно любопытных, если отважатся на покупку билетов, придут смотреть «Чайку», подготовленные к самым невообразимым странностям, которых, впрочем, не будет и в помине Таким образом, они почувствуют себя приятно разочарованными.

Прежде чем начать работу над «Чайкой», Васильева тщательно изучила спектакль москвичей. Конечно, копия далеко не соответствовала оригиналу: постановка Художественного театра послужила только канвой, на которой актриса вышила свой рисунок — он оказался как бы упрощенным вариантом московской постановки. Спектакль от первого акта к последнему шел по более или менее обычному руслу.

В театрах того времени зрительный зал отделялся от сцены не раздвижным занавесом, как это принято повсюду теперь, с легкой руки Художественного театра, а подъемным холстом, ярко расписанным с лицевой стороны. В левой половине огромного полотнища (считая от зрителей) прорезался традиционный «глазок»: перед началом спектакля актер припадал глазом к дырочке и строил публике «рога» указательным пальцем и мизинцем правой руки. Такая манипуляция считалась вернейшим залогом успеха. Перед первым представлением «Чайки» актерские волхования были проделаны, вероятно, с особенным старанием — как только дан был последний занавес, все мы, оставшиеся за неокрашенной его стороной, поняли, что спектакль выигран. Это {198} безошибочно угадывается на ходу, каким-то «шестым» актерским чувством. Через две‑три недели зритель подтвердил наше впечатление: повторный спектакль дал почти полный сбор. Чехов одержал победу вопреки общим предсказаниям провала.

Каждый находил, что достигнутая удача — дело слепого случая, настолько очевиден был «риск» постановки. Что же все-таки привлекало к пьесе Чехова Васильеву, богатую житейским опытом и тонкой проницательностью?

Театр Чехова разделял в ту пору мир искусства на два непримиримых лагеря — тех, кто тяготел к новым художественным идеям, порождавшим и новые формы, и староверов, твердо опиравшихся на испытанные традиции. Васильева, как мне кажется, среди этих двух группировок занимала промежуточное место. Она пользовалась заслуженной репутацией актрисы большой культуры и тонкого ума, и игнорировать прогрессивные общественные настроения было не в ее духе. Это не исключало, однако, двойственности в отношениях артистки к борьбе нового с отживающим. Так, например, Васильева оказалась в числе немногих, кто в театральном мире отнесся к новаторству Чехова, а вслед за ним и к творчеству Художественного театра с интересом и уважением. Но талантливая артистка обходила принципиальную сторону этих исканий, умело извлекая для себя только то, что могло освежить застоявшиеся исполнительские каноны, не вступая в принципиальный спор с отцами и дедами, не пересматривая старой веры, как этого требовали новейшие художественные идеи.

Избегая крайностей и при случае не отказывая себе в удовольствии остроумно и зло подшутить над некоторыми из новшеств Художественного театра — никто другой, кажется, не умел делать этого с таким блеском, с такой тонкой, изысканной артистичностью, как Васильева, — она в то же время искусно поддерживала в своей личной творческой практике преемственную связь эпохи, уходившей в безвозвратное прошлое, с новыми идеями в искусстве. Умение не отставать от жизни входило в круг требований, которые Надежда Сергеевна предъявляла к себе как актрисе.

Она была и незаурядным педагогом. Эта сторона ее деятельности также не позволяла сторониться нового, что появлялось в мире искусства; умело сочетая классическое наследие с современностью, Васильева успешно воспитывала театральную молодежь и переучивала на свой лад даже таких матерых профессионалов, которые, казалось, навечно окопались в дурных, провинциальных исполнительских навыках.

{199} Васильева не только обучала других, но и сама умела и любила учиться, пользуясь для этого всеми доступными ей средствами. Одним из них явилась, по-видимому, работа над чеховской «Чайкой». Артистка была свидетельницей катастрофической премьеры «Чайки» на Александринской сцене. Теперь она взялась за постановку сама — «по Художественному театру», работая одновременно над ролью Аркадиной как ее исполнительница.

Я не взялся бы восстановить картину тех немногих репетиций, которые были уделены нашему спектаклю. Одно только обстоятельство отчетливо сохранилось в моей памяти: когда в Старой Руссе, перед отъездом в Минск, я занимался ролью Треплева, мне никак не удавалось «пристроить» к ней исполнительские ресурсы, приобретенные на репертуаре Островского. Я силился увидеть в своем воображении Треплева таким, чтобы слова текста стали жизненной необходимостью во всем его сценическом поведении. Мне это не удавалось. На минской сцене с помощью Васильевой что-то получилось. Публика принимала. Товарищи хвалили. Но многие из задач, которые Чехов ставил передо мною, по-прежнему оставались непонятными, мне приходилось играть «на ощупь». И я испытывал чувство мучительного разлада с самим собой: думал я над ролью еще задолго до начала репетиций, сыграл ее с бесспорным успехом, а актерское чутье говорило мне, что я играл плохо. Не находя разумных объяснений своей тревоге, я жаловался в письмах в Москву Надежде Федоровне: «Вчера ни писать, ни спать не мог. Мог только лежать да отдыхать, да и то “дума” одолела… Пишу сегодня перед спектаклем, у меня маленькая роль. Признаться Вам, я взял привычку перед уходом в театр немножко спать, и когда мне это удается и в сумерках я просыпаюсь, мне все кажется, что вы около меня. Но вас нет, и я один додумываю свои беспокойные думы — от этого иногда бывает очень больно. Сегодня, чтобы сколько-нибудь утешить себя, я принялся вспоминать о вашей работе над Соней. Как бы она получилась на сцене? Непременно бы получилась, и очень хорошо бы получилась! Скорей бы Вам дали играть, я так жду этого, мне кажется, я совсем не могу играть хорошо, пока Вы не начали, точно я хожу об одной ноге…».

Мои жалобы были, конечно, ребячеством. Теперь они напомнили мне об одном крошечном мальчугане; попав впервые на московский рынок, ребенок оторопел от сутолоки. Стоя среди толпы, он вдруг закричал: «Люди, не толкайтесь! Как вам не стыдно? Вот я скажу маме, она вас нашлепает!» Так и я жаловался моему московскому другу, рассчитывая, очевидно, {200} на то, что Надежда Федоровна как-нибудь за меня развеет мою беду, а сам ни словом не обмолвился о том, в чем именно состояла моя работа над ролью и почему мне кажется, что я играл ее плохо. Что могло служить этому причиной? Не умея сказать ничего толкового, я ограничивался расплывчатыми замечаниями. Например: «Первый акт был еще “ничего”, хотя и неровен. Второй, с чайкой, был плох по тону, я слишком его поднял в ущерб внутренней нервозности и горячности. Четвертый был вял и чрезмерно элегичен. Хорош был только третий — сцена с матерью».

Возможно, что сцену третьего действия я и на самом деле играл не слишком дурно — бывают роли, или отдельные куски в них, которые на актерском жаргоне называются «самоигральными». С их помощью любой актер может «производить впечатление», если только он не совсем бездарен. Трудно, например, не иметь успеха, играя царя Федора, или Аркашку в «Лесе» Островского, или Швандю из «Любови Яровой». Даже и до последнего времени находятся актеры, готовые спекулировать на простодушии, с каким зрители переносят свое расположение с привлекательных ролей на исполнителей. И что же? Не обладая истинным талантом, такие актеры пожинают лавры, которые принадлежат по праву не им, а драматургу.

Если я играл третий акт «Чайки» лучше других кусков роли только потому, что сцена с матерью, помимо моей воли, моего сознания, «сама себя хорошо сыграла» и выделилась, то уж одно это обстоятельство должно бы открыть мне глаза на основной порок в моем исполнении Треплева — отсутствие объединяющей идеи, то есть той движущей силы, которая приводит актера к художественному обобщению роли.

Об этом же говорила и творческая практика Скарской.

Около этого времени из Москвы в Минск приехал навестить меня один из закадычных моих приятелей. По исключении из Петербургского университета за участие в «беспорядках» ему как-то посчастливилось пробраться в число московских студентов. Среди молодежи, которая окружала Надежду Федоровну в пору ее работы над «Грозой», он был мне одним из самых близких друзей: общее увлечение талантом молодой актрисы связало нас тесной дружбой, и, когда он перебрался в Москву вслед за Скарской, я не только завидовал тому, что он станет свидетелем успехов нашей дебютантки, но больше радовался этому.

С того дня, как Скарская была введена в роль княжны Мстиславской, мой друг оказался завсегдатаем на спектаклях Художественного театра. Игру Надежды Федоровны он {201} изучил во всех деталях и в своих рассказах мне, сразу же по приезде в Минск, не забывал делиться малейшими подробностями. Меня же в них все одинаково интересовало, и я не успевал задуматься над анализом своих впечатлений. Только впоследствии я убедился, что в рассказах моего друга все, что относилось к приемам исполнения, к его форме, к тому, как именно играла артистка, терялось для меня перед тем общим, что выступало из-за частностей, и это-то «общее» и определяло собою сценическое истолкование роли. Повторилось то самое, что составляло основу в работе Надежды Федоровны над ролью Сони, хотя то был Чехов, а теперь — Алексей Толстой.

В то время сам я еще не умел разбираться в секретах актерской кухни, и никто другой не мог научить меня этому. Смысл творческих процессов проходил тогда еще мимо актерского сознания, и мне понадобились семнадцать долгих лет на то, чтобы в творческом методе Скарской найти для себя путь вполне сознательного искусства. Но, конечно, эти семнадцать лет и сами по себе не прошли для меня бесследно. Не я один — каждый актер играл вслепую, на ощупь, платясь неизбежными ошибками. Каждый актер учился безостановочно, на протяжении всей своей деятельности, отличать частности от главного, необходимое от случайного, и в потребности играть на сцене, действовать каждый актер находил силы для неустанных поисков своего пути, который бы привел его к общему для всех источнику художественной правды.

В советской действительности каждый новый этап нашей жизни приближает торжество того будущего, которое само по себе станет новой формой поэзии. Оттого трудовые подвиги советских людей полны поэзии, а самая высокая поэзия, которая когда-либо была на земле, стала понятием, неотделимым от повседневной жизни, от ее трудовых подвигов.

Мы по-новому ощутили живую связь времен, ту связь, к которой когда-то так трагически стремился шекспировский Гамлет: в труде советских людей, который служит будущему, есть неотъемлемая часть вдохновенного труда, вложенного людьми российского безвременья, людьми русского искусства — на всем протяжении его исторического развития.

… Дорогой свободной
Иди, куда тебя влечет свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.

Был ли полвека назад труд художника делом такого поэтического вдохновения, о котором говорил Пушкин?

{202} Как ни мрачна была действительность полвека назад, она служила прологом величайшей из революций. Черты будущего еще были скрыты предрассветными сумерками, но лучшие из русских людей бодрствовали и будили дремлющих. Большинство не дерзало и помышлять о чем-либо, что хоть отдаленно походило бы на социализм — он казался далекой мечтой. Но был народ, будущий строитель нового мира. Была русская литература. Были русский театр и русская музыка, росла и множилась культура великого народа.