«Арзамас» и «Беседа любителей русского слова». Своеобразие литературной полемики в начале XIX века (стр. 4 )

Критические рассуждения Веневитинова характеризуются следующими особенностями: дальнейшей разработкой общих шеллингианских основ для критики и поэзии, умением связать их с задачами русского романтизма и стремлением к преодолению самих корней романтизма.

У Веневитинова говорит Платон своему ученику Анаксагору: «Философия есть высшая поэзия» (статья «Анаксагор, беседа Платона», 1830). В «Разборе статьи о «Евгении Онегине» 1825» (статьи Н. Полевого) Веневитинов развил эту идею подробнее: «Не забываем ли мы, что в пиитике должно быть основание положительное, что всякая наука положительная заимствует свою силу из философии, что и поэзия неразлучна с философией?»
Веневитинов замышлял издание особого философско-литературного органа для «теоретического исследования ума», «самопознания» народа, его духа, характера (набросок «Несколько мыслей в план журнала», 1831). Он делал правильный в условиях после поражения декабристов вывод: кто не умеет правильно мыслить, тот не умеет и правильно действовать. Уже здесь заложены основы постановки вопроса о свободе и необходимости, о связи правильной практики с правильной теорией.
Веневитинов опирался в своих философских построениях на «Систему трансцендентального идеализма» Шеллинга, развивал идеи его «философии тождества». Тезис о том, что всякое знание есть «согласие какого-нибудь предмета с представлением нашим о сем предмете», открывал, хотя и по-идеалистически, «от обратного», возможности искать в мире разумные закономерности, приравнивать поэта к богу, поэтический акт, творящий «вторую действительность», к произволению промысла.
Вслед за Шеллингом Веневитинов весь мир рассматривал как движение идеи, а отсюда вытекало представление об этапах истории человечества и об определенной эволюции поэзии и ее форм. Веневитинов считал, что человечество прошло уже стадию эпической поэзии, воспевавшей прошлое. Теперь он повсюду отмечал признаки лирического начала.

Особенным лиризмом, по его мнению, отличается романтическая поэзия и ее ярчайшая вершина — Байрон. Все жанры эпоса, драмы в настоящее время пронизаны лиризмом. Но человечеству предстоит пережить третью стадию поэтического развития — драматическую. В ней сольются начала прежних этапов и родов творчества. Таким образом, концепция Веневитинова, хотя и не очень складно, говорила о «триаде», предрекала некий синтез форм на третьем этапе развития искусства. Эту идею позднее подхватит Надеждин, но также с ней не сладит. И только Белинский назовет «синтезом» разных начал поэзию реальную, т. е. реализм.
Те же стадии исканий прошел Веневитинов и в конкретных оценках литературных произведений. Особенно это сказалось в его отзывах о первой и второй главах «Евгения Онегина». В отзыве о первой главе он не без некоторых колебаний причислял Пушкина к последователям Байрона, т. е. видел в нем романтика. Но уже в этом случае Веневитинов шел дальше романтического кодекса Н. Полевого и настаивал на подчинении творчества определенным законам диалектической сменяемости его этапов. В заметке о второй главе романа Веневитинов уже почувствовал неповторимое своеобразие образа героя романа: «Характер Онегина принадлежит нашему времени и развит оригинально». Веневитинов не сказал, что образ Онегина развит реалистически, но фактически он выходил в своем приговоре за рамки трафаретных представлений о гении Пушкина как романтика, «байрониста». Еще устойчивее был отзыв Веневитинова о «Борисе Годунове» (Пушкин читал трагедию у него на квартире в Москве). Веневитинов подчеркнул, в отличие от Н. Полевого, самостоятельность содержания трагедии Пушкина по отношению к «Истории...» Карамзина. Смерть застала даровитого юношу на полпути к осознанию реалистической сущности синтеза в современном искусстве.

11) Н. Полевой и его «Московский телеграф». Концепция романтизма Н. Полевого. Оценка критиком творчества крупнейших писателей и поэтов первой трети XIX века.

После поражения декабристов в условиях все усиливающейся политической реакции прогрессивно-романтическое движение не прекратилось, а приобрело новые, более сложные формы. Не забудем, что в 1830-е годы расцвело творчество Лермонтова — самого великого русского романтика. И в большинстве своем массовая тогдашняя литература, заполнявшая страницы периодических журналов, была романтической.

В литературу начали проникать выходцы из разночинных слоев и даже из крестьян. Наиболее ярко черты прогрессивно-демократического романтизма проявились в деятельности братьев Николая и Ксенофонта Полевых, гордившихся своим купеческим происхождением.

Главным делом Н. Полевого было издание одного из лучших русских журналов — «Московского телеграфа» (1825—1834). Полевой явился новатором в области журналистики и критики. Он первый создал тип русского «энциклопедического журнала»; по этому образцу позднее были созданы «Библиотека для чтения» Сенковского, «Отечественные записки» Краевского, «Современник» Некрасова и Панаева.
Многие материалы Полевой черпал из либеральных французских журналов.
Полевой придавал принципиальное значение в журнале отделу критики. Позднее он сам писал: «...никто не оспорит у меня чести, что первый я сделал из критики постоянную часть журнала русского, первый обратил критику на все важнейшие современные предметы».
Н. Полевой был глашатаем романтизма, преимущественно французской его разновидности: творчества Констана, Альфреда де Виньи, Гюго. Философскую основу для своих построений он нашел в эклектической системе В. Кузена. Он говорил об этом в рецензии на книгу А. Галича «Опыт науки изящного» и других статьях.
Н. Полевой стал вводить принцип историзма в критике. Особенно важны его статьи: «Нынешнее состояние драматического искусства во Франции» (1830), «О новой школе в поэзии французов» (1831), «О романах Виктора Гюго и вообще о новейших романах» (1832), «О драматической фантазии Н. Кукольника «Торквато Тассо» (1834). Из русской тематики важны его статьи о сочинениях Державина (1832), о балладах и повестях Жуковского (1832), о «Борисе Годунове» Пушкина (1833), рецензии на сочинения Кантемира, Хемницера и др. Многие свои статьи он объединил затем в книге в двух частях «Очерки русской литературы» (1839).
Полевой стремился опереться на биографические факты, впервые в русской критике придавая им принципиальное значение в монографических исследованиях творчества художников слова. Его статьи о различных писателях представляют собой элементы целостной историко-литературной концепции, предварявшей в отдельных моментах концепцию Белинского.
Н. Полевой рассматривал романтизм в поэзии как либерализм в политике, как средство утверждения нового, демократического, антидворянского искусства, свободы творчества, раскованного от стеснительных правил и регламентации. В то же время: «Романтик повинуется судье гораздо более строгому, нежели Лагарп и Баттё, — уму и уложению более трудному, нежели Буалова наука стихотворства — законам истины поэтической». Правда, Полевой, по словам Белинского, больше отрицал, нежели утверждал, больше оспаривал, чем доказывал. Но в статьях последних лет существования «Московского телеграфа» он все определеннее развивал тезисы объективной, исторической эстетики, выступая против субъективистской эстетики вкуса, произвольных суждений.
«Рассматривайте каждый предмет,— писал он, — не по безотчетному чувству: нравится, не нравится, хорошо, худо, но по соображению историческому, века и народа, и философскому, важнейших истин души человеческой» («Песни и романсы А. Мерзлякова»). Вот как, например, Полевой объяснял появление современных форм романа: «Новому времени, когда события обнажили жизнь человека вполне, когда герои явились людьми, быт общественный раскрылся... когда изменился образ воззрения на все предметы...- роман должен был преобразоваться

Борясь за «истину изображения», Полевой все же оставался романтиком и понимал предмет искусства ограниченно. Он восставал против эстетической диссертации , провозглашавшего: «Где жизнь — там и поэзия», хотя, как отмечают исследователи, может быть, под влиянием того же Надеждина сам Полевой все больше начинал признавать примат действительности по отношению к искусству и роль объективно-исторических обстоятельств, влияющих на творчество художника. И все же «нагая истина» ему казалась антиэстетической. Конечно, Полевой справедливо выступал против голого копирования жизни. Но его влекло «высокое», патетическое, гражданское возвеличивание героев. В отличие от установок декабристов, по мнению Полевого, этими героями должны быть люди среднего сословия. Гражданин Минин был для Полевого (как и для Плавильщикова) подлинным героем истории. Полевой исходил из тезиса, что существует якобы извечное противоречие между поэтом и обществом. Конечно, и в такой постановке вопроса есть доля антидворянского критицизма: «Чем выше общество, тем более бывает разница между им и миром поэта». Но Полевой не знал, как устранить это противоречие, он капитулировал перед обществом и с еще большей силой подчеркивал гуманный непрактицизм своего вдохновенного героя: «И мир и поэт — оба правы; общество ошибается, если хочет из поэта сделать своего работника... наряду с другими, поэт равно ошибется, если подумает, что его поэзия дает ему такое же право на место между людьми, какое дает купцу его аршин, чиновнику его канцелярия, придворному его золотой кафтан» («Торквато Тассо» Кукольника).

Полевой — историк литературы начисто отказывал всей русской литературе XVIII века в оригинальности, делая, как и декабристы, уступку только Державину. Сурово осуждал он Карамзина за подражательность, также и «Бориса Годунова» Пушкина за рабское, как ему казалось, следование за Карамзиным-историком. Но Полевой проглядел в драме важную для Пушкина проблему народа. Более объективную оценку великого поэта Полевой дал в некрологической статье «Пушкин» («Сын отечества», 1837). Но и в этой статье, благосклонно расценивая «Полтаву», «Жениха», «Утопленника», он все же не постиг подлинной народности творчества Пушкина. Он считал, что Пушкин в «Евгении Онегине» становится народным только в самом конце, в восьмой главе, где торжествует смиренная Татьяна. Еще хуже обстояло дело с оценкой Гоголя. «Ревизора». Полевой называл «фарсом». В «Мертвых душах» он видел лишь «уродство», «бедность» содержания. Он обвинял Гоголя в «незнании ни человека, ни искусства». Вся рецензия Полевого на «Мертвые души» пестрит стилистическими придирками, из которых видно, что Полевой не понимал гротеска Гоголя, его реалистических контрастов, сочетания высокого и комического («Русский вестник», 1842, № 5 и 6).
«Жестокие нападения на Гоголя,— отмечал Чернышевский,— принадлежат к числу важнейших ошибок » («Очерки гоголевского периода русской литературы»).
Пережив потрясение в связи с закрытием «Московского телеграфа», Полевой в 1837 году переехал в Петербург, сблизился с Булгариным, Гречем. Белинский осуждал его за измену прежним убеждениям. Полевой мучительно переживал свою драму. В 1846 году он попытался порвать с реакционным окружением и по договору с Краевским начал редактировать «Литературную газету», но вскоре наступившая смерть прервала его сближение с прогрессивным лагерем. Белинский откликнулся на смерть Полевого очень объективной по тону брошюрой, в которой высоко оценил его критическую деятельность в «Московском телеграфе» как глашатая романтизма.

12) Н. Надеждин как родоначальник реалистической критики. Основные эстетические и литературно - критические взгляды. Судьба журнала «Телескоп».

Какая бы внутренняя борьба ни велась между различными течениями романтизма, с середины 20-х годов и особенно в 30-е годы она отступала перед более важной, приобретавшей самые различные формы борьбой между романтизмом в целом и реализмом, сложившимся в творчестве Пушкина и получившим свое дальнейшее развитие в творчестве Гоголя. Реализм как новое, самостоятельное течение в литературе не мог обойтись без осмысления собственной художественной практики, выработки своего теоретического самосознания в критике.

Одним из первых критиков, начавших рассуждать о каком-то новом искусстве, которое должно прийти на смену классицистическому и романтическому, был профессор Московского университета Николай Иванович Надеждин (1804—1856).

По складу ума он был критиком-«философом».

Литературная деятельность Надеждина началась в «Вестнике Европы» нашумевшими статьями «Литературные опасения за будущий год» (1828, № 21, 22), «Сонмище нигилистов» (1829, № 1, 2), подписанными псевдонимом: «Экс-студент Никодим Надоумко». Независимый, дерзкий тон, едкие выпады против романтизма и обольщений относительно успехов современной русской литературы, жонглирование латинскими и греческими цитатами — все казалось странным, необычным в писаниях Никодима Надоумки. Он нападал на Пушкина, Байрона и особенно на Гюго, проповедовавшего смешение прекрасного и безобразного, высокого и комического.
Некоторым из современников казалось, что Надеждин — старовер, союзник Каченовского, ревнитель классицизма. Но это не так. Надеждин в равной степени видел устарелость и классицизма и романтизма. Ему принадлежат термины: «псевдоклассицизм» в применении к французскому искусству XVII века и «псевдоромантизм» в применении к некоторым явлениям современного искусства. Он был за новое искусство, которое наследовало бы достижения прежних эпох и утвердило «правила», почерпнутые из «идеи поэтической необходимости», исторического опыта, окружающей действительности. В рассуждениях Надеждина было много задора и много еще неясного. Но «можно было заметить,— писал Белинский,— что противник романтизма понимал романтизм лучше его защитников и был не совсем искренним поборником классицизма так же, как и не совсем искренним врагом романтизма».

Надеждин выдвинул тезис о необходимости новейшего синтетического искусства, которое должно «соединить идеальное одушевление средних веков с изящным благообразием классической древности, уравновесить душу с телом». В сущности он предугадывал появление реализма. Но последовательно развить эту идею и практически бороться за реализм в русской литературе Надеждин не сумел. Как отмечал Чернышевский, Надеждин рано появился не только для публики, но и для самого себя.

В 1831—1836 годах Надеждин издавал «Телескоп», журнал «современного просвещения», и приложение к нему — «Молву», газету «мод и новостей». Свою программу Надеждин изложил в статьях: «Современное направление просвещения» (1831, № 1), «Всеобщее начертание теории изящных искусств» Бахмана» (1832, № 5—7), «Здравый смысл и Барон Брамбеус» (1834, № 19—21), «Европеизм и народность в отношении к русской словесности» (1836, № 1—2), «Критика исторической поэзии Шевырева» (1836, № 4—7, 11) и в многочисленных рецензиях: о «Борисе Годунове», седьмой главе «Евгения Онегина», «Горе от ума», «Вечерах на хуторе близ Диканьки», «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», «Ревизоре», «Трех повестях» Павлова и др.
Надеждин постоянно вел полемику с Булгариным, Сенковским. Особенно ожесточенно борьба велась с оплотом русского романтизма — «Московским телеграфом» братьев Полевых. Надеждин критиковал эклектические романтические позиции «Московского наблюдателя», книгу Шевырева «История поэзии».
Надеждин, по словам Чернышевского, «первый прочно ввел в нашу мыслительность глубокий философский взгляд». Он снова после Карамзина вспомнил о Баумгартене, обособившем в специальную область эстетическое. На журнальных страницах он обсуждал вопрос о необходимости выработки объективных эстетических критериев. «От него узнали у нас,— продолжает Чернышевский,— что поэзия есть воплощение идеи... что красота формы состоит в соответствии ее с идеею...», что художественный успех зависит от того, «понята ли и прочувствована ли идея...», что произведение должно обладать по законам «поэтической необходимости» внутренним «единством», характеры в нем должны соответствовать условиям времени, народности...»

Надеждин требовал народности в искусстве, полагая, что и русскому народу история предназначила выразить всемирночеловеческие идеи — надо только вполне выявить его духовное лицо, для чего необходимо просвещение. Тут он отчасти повторял утверждения романтиков.
Но мировоззрение Надеждина крайне противоречиво. Борясь с субъективизмом романтиков, он сам впадал в объективизм, созерцательность. Прогресс он понимал как постепенность, без скачков и потрясений. Для него борьба классов, революции — нарушение гармонии. Он не проводит различий между романтизмом прогрессивным и романтизмом реакционным, этими «чадами безверия и революции». Правдивость, в искусстве Надеждин ограничивал одним «высоким», этим объясняется его в целом благожелательная оценка «Бориса Годунова» (1831, № 4). Но юмористические поэмы «Граф Нулин», «Домик в Коломне» он считал «мелочными по интересам». Надеждин отказывал в народности «Евгению Онегину». Теория романа у Надеждина повисала в воздухе, поскольку он не увидел в «Евгении Онегине» изображения «беспредельной пучины жизни», осуществления своего же девиза «где жизнь, там и поэзия». Народность Надеждин сводил к простонародности, ценя у Гоголя лишь «Вечера на хуторе близ Диканьки», а не реалистические его сатиры на крепостничество. Подлинно народными он ошибочно считал романы .

В «Телескопе» Надеждин поместил «Философическое письмо» (1836), усмотрев в этом произведении родственные себе мотивы критической оценки отсталой допетровской Руси, современного казенного оптимизма, упоения успехами текущей литературы, нежелания трезво посмотреть на истинное ее положение. Правительство признало письмо Чаадаева крамольным, и 22 октября 1836 года Николай I запретил издание «Телескопа». Надеждин был выслан в Усть-Сысольск, а затем переведен в Вятку. Этот удар круто переменил его судьбу. Он был сломлен и впал в отчаяние. Надеждин никогда уже больше не возвращался к самостоятельной журнальной деятельности.

13.Основные этапы литературно-критической деятельности В. Белинского.

Все лучшие традиции предшествовавшей русской критики, а также опыт современной западноевропейской эстетической мысли использованы были Белинским. Он разработал последовательную эстетическую систему взглядов, историко-литературную концепцию, открыл и воспитал множество первостепенных талантов. Он ввел основные теоретические понятия и термины реалистической критики. Белинский придал критике журнальный, публицистический характер, превратил ее в орудие борьбы за революционно-демократические идеалы.

Его исходной позицией в области критики был реализм. Уже в первой своей оригинальной статье - «Литературные мечтания» (1834), которая справедливо считается началом русской классической критики, Белинский выступил как страстный глашатай критического реализма.

Деятельность Белинского наглядно разделяется на московский () и петербургский () периоды. По характеру философского обоснования Белинским своих взглядов эти периоды, конечно, с большой долей условности могут быть названы как «идеалистический» и «материалистический».
Если же рассматривать критическую деятельность Белинского с точки зрения участия его в журналах, которые он умел превращать в органы реалистического направления независимо от их прежней репутации, то можно выделить следующие четыре периода.

Московский период:

1)Свою деятельность Белинский начал в журнале «Телескоп» и литературном приложении к нему «Молва», издававшихся Надеждиным в Москве. Этот первый период, с «Литературных мечтаний» и до закрытия «Телескопа», охватывает годы.

2) Следующий период журнальной деятельности Белинского, когда он стал во главе преобразованного «Московского наблюдателя» (), был в области критики менее плодотворным, чем предыдущий. Но этот период очень важен с точки зрения философской эволюции Белинского: критик переживал так называемое примирение с российской действительностью.

Петербургский период:

3)С наибольшей силой деятельность Белинского развернулась в 40-е годы в Петербурге, когда он по приглашению Краевского встал во главе критического отдела журнала «Отечественные записки» () и «Литературных прибавлений к «Русскому инвалиду», переименованных с 1840 года в «Литературную газету». Взгляды Белинского нашли свое отражение в появившихся здесь обзорах русской литературы за годы, в статьях «Речь о критике», «Герой нашего времени», « Лермонтова», «», в полемических рецензиях по поводу «Мертвых душ» Гоголя и во множестве других. Белинский напечатал несколько сотен рецензий, в которых дал оценку новейшим явлениям русской литературы; он был также постоянным театральным обозревателем. Критик сделался центральной фигурой эпохи, общепризнанным вождем реалистического направления.
4) К годам назрел у Белинского разрыв с давним другом , начинавшим осуждать произведения «натуральной школы» с позиций теории «чистого искусства». В 1846 году Белинский порвал с «либералом» Краевским и ушел из «Отечественных записок», которым отдал столько сил. Все теснее Белинский сближался с Некрасовым, Герценом, Огаревым, молодыми писателями, шедшими вслед за Гоголем.
В своей творческой практике Белинский неизменно придерживался определенных принципов. Основываясь на конкретном факте, на конкретном литературном явлении, он ни­когда не останавливался на нем, а стремился осмыслить частную литературную проблему в широком плане, поставить рецензируе­мую книгу в общее русло русской литературы, развернуть крити­ческую задачу — в эстетическую, а эстетическую — решить с точ­ки зрения философских и общественных проблем своего временя. Поэтому большинство статей Белинского, даже в тех слу­чаях, когда они посвящены одному писателю или одному литера­турному произведению, далеко выходит за пределы сформулиро­ванной в заглавии темы. Поэтому не только трудно, но и невоз­можно разделить, например, литературную критику и эстетику Белинского, выделить статьи на исторические, философские или политические темы.