«Арзамас» и «Беседа любителей русского слова». Своеобразие литературной полемики в начале XIX века (стр. 5 )

14.Характеристика основных литературно - критических жанров в творчестве В. Белинского.

Белинский использовал самые разнообразные критические жанры: литературные портреты ( «О жизни и сочинениях Кольцова»), годовые обзоры ( «Русская литература в 1840 году»), монографии об отдельных произведениях ( «Герой нашего времени») и писателях ( «»), памфлеты ( «Педант»), статьи-элегии ( «Литературные мечтания»), теоретические экскурсы ( «Разделение поэзии на роды и виды», «Идея искусства») и т. д. Но почти любая статья критика открывается историко-литературным, философско-эстетическим вступлением. В каждой его статье, отличающейся интонационным разнообразием, явно обнаруживается оригинальная личность, тяготение к устной речи, то в форме непроизвольно льющейся дружеской беседы, то в виде полемического диалога, то в жанре ораторского монолога трибуна, читающего публичную лекцию. Именно поэтому так много в его статьях непосредственных обращений к читателю. Мастер художественного слова, Белинский испещряет свои статьи образными выражениями, живописными сравнениями, меткими эпитетами, афористическими суждениями: «Россия есть страна будущего»; «У всякой эпохи свой характер»; «Слава всегда есть награда и счастье».

Анализ Белинским поэтических произведений и творчества писателей, его годовые обзоры литературы и в наше время остаются поучительными образцами. Но в последовательной борьбе за реалистическую, высокоидейную, актуально-злободневную литературу Белинский не избежал и крайностей, многих просчетов. При этом он не боялся признаться в осознанных им ошибках. Так, в статье «Ничто о ничем» (1863) критик писал: «Я однажды (в „Литературных мечтаниях“) высказал или, лучше сказать, повторил чужую мысль, что Державина спасло его невежество; отрекаюсь торжественно от этой мысли, как совершенно ложной».

Им ошибочно истолкованы трагедия «Борис Годунов» Пушкина, «Двойник» и последующие произведения Достоевского. Он явно недооценил «Повести Белкина», сказки Пушкина, стихотворение «Последний поэт» Баратынского. Однако общее направление критической деятельности Белинского, его ведущие суждения и оценки, исключая краткий период примирения, подтверждены временем. Многолетняя неустанная битва Белинского за прогрессивную национально-самобытную литературу не осталась бесследной. Он закончил свой творческий путь, восхваляя победы отечественной литературы, как литературы, сделавшей «исполинские шаги» и способной соперничать с литературой «всех народов Европы». Став очевидцем огромных и прочных завоеваний русской литературы, критик верил в ее радужные, плодоносные перспективы.

15.Цикл статей В. Белинского «». Жанровое и идейное своеобразие. Белинским романа А. Пушкина «Евгений Онегин».

Последний цикл Белинского – 11 статей под общим заглавием "" (1843 – 1846) – двойное торжество векторности, поступательности над "кругом", благодаря тому, что здесь не только усиливается историзм и весь цикл строится в хронологическом движении, но и появляется еще один вид динамического развития: эволюция мировоззрения Белинского за четыре года существенно меняет от первой до последней статьи критический метод анализа, оценки литературных явлений и т. п. Прочитывая цикл, читатель движется не только по этапам истории русской литературы и по пушкинским этапам, но и по сдвигам, изменениям в отношении критика к этим этапам. А так как в цикле еще существует и круговой лейтмотив – "пафос художественности", то его сплетение с двумя линейными ректорами представляет сложный и интересный идеологический комплекс. Да и в жанровом отношении "" очень многоаспектное произведение. Оно не только цикл, но и литературный портрет Пушкина, включающий в себя одновременно и обозрение (русская литература от Ломоносова до Пушкина), и монографические статьи (об "Евгении Онегине" и "Борисе Годунове"), и проблемную пятую статью, (о критике и о пафосе поэта).

Не имея возможности рассмотреть все эти аспекты в их единстве и разнообразии, остановимся на диалектическом взаимоотношении в цикле поступательных и кругового начал, что и придает циклу динамичность, упругость, вариативную многоликость.

Из двух поступательных начал одно – историко-хронологическое – заметно невооруженным глазом и не нуждается в дополнительных разъяснениях: обзор начинается с ломоносовского периода русской литературы, с анализа поэзии Ломоносова, Поповского, Хераскова и т. д., – до Пушкина, а затем анализируется творчество Пушкина от лицейских стихотворений до журнальных статей 30-х годов. Хронологическая последовательность (за небольшими исключениями) и взаимосвязанность частей бесспорны и не требуют доказательств и примеров. Другое начало – эволюция метода Белинского – нуждается и в рассмотрении и в предварительных подступах.

Белинский хорошо сказал о необходимости хронологического анализа произведений Пушкина: "Стихотворения, написанные им в одном году, уже резко отличаются и по содержанию, и по форме от стихотворений, написанных в следующем" (VII, 271 – 272). То же самое можно повторить и о Белинском, только заменить "стихотворения" на "статьи". Эволюция критика поистине была бурной, зигзагообразной и стремительной до того, что не всегда легко ухватить и осознать все его зигзаги. Вот конспективное изложение изменений в мировоззрении и методе Белинского с конца 30-х годов до 1843 года, до начала работы над циклом о Пушкине.

Далее будет происходить постепенное насыщение художественного и эти анализа историзмом, особенно – в статьях восьмой и девятой, посвященных "Евгению Онегину". Эстетический анализ все больше клонится к соотношению искусства и жизни, к рассмотрению произведений, образов, коллизий с точки зрения их жизненности. Отсюда возникает знаменитая формула об "Евгении Онегине" как "энциклопедии русской жизни" (VII, 503), а также определение главного персонажа: "Онегин – характер действительный" (VII, 469). Белинский уже иронически отзывается об эстетическом анализе вне соотнесения произведения с жизнью: "Если бы мы вздумали следить за всеми красотами поэмы Пушкина, указывать на все черты высокого художественного мастерства, в таком случае ни нашим выпискам, ни нашей статье не было бы конца. <...> Мы предположили себе другую цель: раскрыть по возможности отношение поэмы к обществу, которое она изображает" .

Мы явно чувствуем прохладное отношение Белинского к Онегину как к человеку, позволившему поддаться воздействиям "гнусной действительности", подчинившемуся року, фатуму, ставшему "эгоистом поневоле" (VII, 458), и великую симпатию к Татьяне, образу, истолкованному как "колоссальное исключение" в пошлом мире, как "существо исключительное", как свежая, неиспорченная натура, со всей силой незаурядного характера рвущая путы традиций и предрассудков (VII, 480, 484). Белинский свой жизненный "диахронный" путь через "примирение" к революционному протесту против призрачной действительности как бы разделил между двумя "синхронными" персонажами: Онегин – примиренный и поддавшийся, Татьяна – плывущая против течения.

Зато с необычайно бурным упреком обрушится критик на Татьяну за последующий традиционализм и "отказ" Онегину: после этого Татьяна получит звание "типа русской женщины", а "исключением" станет другой женский образ – Вера из лермонтовского "Героя нашего времени"

писал: «...„Онегин" со стороны формы есть произведение, в высшей степени художественное, а со стороны содержания самые его недостатки составляют его величайшие достоинства» . Чтобы разобраться во всех этих особенностях романа, необходимо вчитаться в его текст, сделать некоторые наблюдения над особенностями его структуры.

Белинский назвал «Евгения Онегина» «первой истинно национально-русской поэмой в стихах» и добавил к этому, что «в ней народности больше, нежели в каком угодно другом народном русском сочинении». Что мы понимаем под словом «народность» ? Народность искусства, литературы — это глубокая связь, которая существует и должна существовать между художественным произведением и жизнью того народа, среди которого оно создано: связь с историей народа, его бытом, его нравственными убеждениями, его взглядом на вещи. Наконец, сама форма свободного повествования, художественно проверенная автором «Евгения Онегина», имела большое значение в развитии. русской литературы. Можно сказать даже, что эта свободная форма определила «русское лицо» как русского романа, так и произведений близких к роману жанров.

16. Белинским творчества М. Лермонтова, Н. Гоголя., Ф. Достоевского

Одной из замечательных черт дарования Белинского была способность открыть новый литературный талант, предсказать его большое бедующее.
Белинский один из первых отметил талант Лермонтова, первый оценил его по достоинству, определив его место в истории русской литературы. В его представлении Лермонтов всегда оставался третьим после Пушкина и Гоголя, русским поэтом, призванным выразить в поэзии “совсем новое звено в цепи исторического развития нашего общества”.

Имя Лермонтова, прозвучавшее впервые в России, как имя автора стихов
“Смерть поэта”, клеймящие убийц Пушкина, стихов, которые наизусть читались всеми, в ком жила любовь к родине, ненависть к николаевской реакции, боль и горечь утраты “солнце русской поэзии” с 1838 года уже более или менее регулярно появляется в журналах. Белинский с восторгом читал и снова перечитывал своим друзьям, написанные безымянным поэтом в 1838 году “Песнь про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова”. Через год Белинский с восхищением отметил произведение Лермонтова “Бэлла”, “Ветка Палестины”, “Не верь себе”, отметив также “Душу” и “Поэта”.

Насколько зачарован Белинский творчеством Лермонтова можно судить по письмам к поэту. В августе 1839 года Виссарион Григорьевич пишет : “Стихотворение Лермонтова, “Три пальмы” чудесно, божественно. Боже мой! Какой роскошный талант! Право, в нем таится что-то великое...”. Через месяц в письме к Станкевичу он уверенно предсказывает, что “на Руси явилось новое могучее дарование Лермонтов”. В начале 1840 года в письмах к и , Белинский опять говорит о “дьявольском таланте” Лермонтова. Под впечатлением стихотворений “Дары Терека”, “Колыбельная песня” и “Грустно и скучно”, Белинский утверждает:
“Черт знает - страшно сказать, а мне кажется, что в этом юноше готовится третьий русский талант и что Пушкин умер не без наследника”.

“Тридцатые годы тяжелым безвременьем нависли над Россией”. После разгрома декабристов все лучшие представители общества, пытавшиеся поднять свой голос, против суровости крепостнического строя, были раздавлены “царским произволом”. Благородный мыслитель того времени, Чаадаев, был признан сумашедшим лишь за то, что в своем “философическом” письме критиковал крепостничество. Это письмо в 1836 году было опубликовано в “Телескопе”, вызвав тем самым гонение редактора журнала Надеждина и закрытие “Телескопа”. Затравленный “придворной чернью”, безвременно погиб
Пушкин. Герцен, как “свободный вольнодумец”, с середины 30-х годов, как опасный для общества, скитается в ссылках по России. Жертвой интриг становится и Лермонтов, “осмелившийся нарисовать портрет общества и дерзко бросить им в глаза железный стих, облитый горечью и злостью!...”.

"Бедные люди" уже готовы, и он мечтает о крупном успехе: если мало заплатят в "Отечественных Записках", то зато прочтут 100000 читателей. По указанию Григоровича , он отдает свою первую повесть Некрасову в его "Петербургский Сборник". Впечатление, произведенное ею на Григоровича, Некрасова и Белинского, было потрясающее. Белинский горячо приветствовал Достоевского как одного из будущих великих художников гоголевской школы. Это был самый счастливый момент в молодости Достоевского. Впоследствии, вспоминая о нем на каторге, он укреплялся духом. Достоевский был принят в кружок Белинского, как один из равных, часто посещал его, и тогда, должно быть, окончательно укрепились в нем социально-гуманические идеалы, которые столь страстно проповедовал Белинский. Хорошие отношения Достоевского с кружком очень скоро испортились. Члены кружка не умели щадить его болезненного самолюбия и часто над ним посмеивались. С Белинским он еще продолжал встречаться, но его очень обижали плохие отзывы о последующих его произведениях, которые Белинский называл "нервической чепухой". 

Оценки Белинского замечательны не только своей определенностью, но и гибкой диалектичностью. Иногда он улавливал в таланте писателя известную сбивчивость, противоречивость. Критик помогал писателю выйти на правильную дорогу. Вот, например, один из первых отзывов Белинского о Достоевском: «Пока еще трудно определить решительно, в чем заключается особенность, так сказать, индивидуальность и личность таланта г. Достоевского, но что он имеет все это, в том нет никакого сомнения». И дальше: «Судя по «Бедным людям», мы заключили было, что глубоко человечественный и патетический элемент, в слиянии с юмористическим, составляет особенную черту в характере его таланта; но, прочтя «Двойника», мы увидели, что подобное заключение было бы слишком поспешно». Здесь все замечательно: и гибкость «движущейся эстетики» Белинского, и определение пафоса «Бедных людей», и настороженность к фантастическому и патетическому элементам в творчестве Достоевского. В сущности, все эти элементы, причудливо перемешанные у Достоевского, проявились в последующих его романах.

Анализ «О русской повести и повестях Гоголя»(1835), как характерной статьи раннего периода. Впервые Белинский подробно анализирует творчество Гоголя в 1835 году в статье «О. русской повести и повестях г. Гоголя». Это одна из ранних работ Б. Здесь он еще весь находится во власти идеалистической философии и эстетики. Он считает творчество бессознательным процессом, не зависящим от воли творящего, а искусство не имеющим цели вне себя. Он нигде не говорит об общественной роли литературы вообще и творчества Гоголя в частности, да и по своему стилистическому строю, по своей терминологии статья далека от той отточенной формы, в которую Белинский будет впоследствии облекать свои статьи. Здесь Белинский задается чисто эстетическим вопросом, без которого, по его мнению, не может обойтись критик — «точно ли произведение изящно, точно ли этот автор поэт?» Отвечая на него, Белинский начинает пристально вгля­дываться вместе с читателем в написанное Гоголем. И тогда выяс­няется, что Гоголь истинный поэт в отличие от всех его пред­шественников в русской повести — Марликского, Одоевского, По­година, Павлова, Полевого — потому, что он «верен жизни до последней степени», потому, что чувство непреложности проис­ходящего и своей причастности к нему, ощущение безусловной художественной правды не покидает каждого, кто знакомится с рассказом о ссоре Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем или с историей жизни и смерти «старосветских помещиков».

Основной признак реалистической поэзии — а именно к ней относит Белинский повести Гоголя — объективный се характер, то, что ее герои живут как бы сами по себе, без художествен­ных натяжек, ходульности и риторических преувеличений, совер­шая круг своей обыкновенной жизни, столь похожей на все при­вычное и повседневное. Эта верность жизни делает произведения Гоголя народными. Именно так ставит здесь критик вопрос о на­родности, об умении художника передавать национальный дух своего народа, своеобразие его развития. Народность с необхо­димостью присутствует в каждом истинно художественном про­изведении.

Особенностью же, свойственной только Гоголю, индивиду­альной чертой его таланта Белинский считает юмор.

Именно в этой статье Белинский увидел, что «бичующий» юмор Гоголя порожден отрицательным отноше­нием к действительности. Так силой конкретного анализа повес­тей Гоголя, сопоставления их с жизнью Б. преодолевает идеалистическую схему, и Гоголь предстает в его ранней статье как писатель, для которого окружающий мир является беско­нечным источником поэзии и которому и смешно и грустно при взгляде на этот мир.

важно умение Гоголя как подлинного художника-реалиста несколькими чертами обрисовать героя так, чтобы он был виден весь, «с головы до ног», быть «глубоким анатомиком души человеческой».

Ставя Гоголя очень высоко как художника, создателя законченных, острых, ярких человеческих характеров-типов, Б. в это время еще объективно понимает художественность как свободу от всякой заданности, целенаправленности. И хотя уже в этой статье видно, как непримирим Б. к уродствам русской жизни, как близко ему искусство, окончательное понимание значения литературы в борьбе с этими уродствами приходит к нему позднее, в начале 40-х гг., вместе с отказом от идеи разумности всего существующего, с осознанием своего разлада с современной ему русской действительностью.

17. Основные трактовки романтизма в русской критике нач. XIX века: Полевой, Пушкин, Надеждин, Веневитинов, Бестужев и др.

Вся литературная деятельность А. Бестужева развивалась под знаком романтизма. Начиная с критических обзоров в «Полярной звезде» и исторических повестей 20-х годов, Бестужев выступал активным поборником передового в то время романтического направления в литературе и принципам романтизма оставался верен до конца своей жизни. В ниспровержении устарелых эстетических воззрений была его сила, в ограниченности романтического метода, которой он не смог преодолеть, — его слабость.

«Марлинский явился на поприще литературы тем самым, что называлось тогда романтиком, — писал о нем Белинский. — Как Сумароков, Херасков, Петров, Богданович и Княжнин хлопотали из всех сил, чтобы отдалиться от действительности и естественности в изобретении и слоге, — так Марлинский всеми силами старался приблизиться к тому и другому» (V, 133). Эта замечательная оценка не только характеризует Бестужева-Марлинского как представителя русского романтизма, но и подчеркивает в самом романтизме писателя-декабриста его прогрессивные тенденции. Утверждение «прав личности человека» против «эгоизма общества» — эта ведущая проблема прогрессивного романтизма является основной для творчества А. Бестужева.

А. Бестужев отчетливо отграничивал новое прогрессивное романтическое направление от дворянского сентиментализма начала века и реакционного романтизма немецких романтиков. Говоря о том, что «Карамзин привез из-за границы полный запас сердечности» и что «его Бедная Лиза» вскружила всем головы, он иронически замечает: «Все заговорили о матери-природе — они, которые видели природу только спросонка из окна кареты! — и слова „чувствительность“, „несчастная любовь“ стали шиболетом, лозунгом для входа во все общества» («О романе Н. Полевого „Клятва при гробе господнем“»). Этой сусальной «чувствительности» сентиментализма Бестужев противопоставлял прогрессивный романтизм, образец которого он видел в творчестве Пушкина, «ровесника своему веку и вполне родного своему народу».2 Призывая к созданию национальной литературы, Бестужев требовал от литературы выражения национального характера.

В своих критических статьях и знаменитых обозрениях русской литературы, печатавшихся в «Полярной звезде» и других изданиях, А. Бестужев выступает в качестве последователя и теоретика активного, общественно-прогрессивного романтизма. Критические статьи его высоко оценивались современниками и имели значительное влияние на литературу. Романтизм для А. Бестужева, по словам Белинского, был не преходящей модой, но «потребностью века», «жаждой ума народного», «зовом души человеческой». А. Бестужеву были глубоко чужды антиобщественные тенденции реакционного романтизма с его мистикой, идеализацией феодализма и уходом от действительности. В понятие романтизма он вкладывал прогрессивное, социально-острое содержание. Поэтому в начале 30-х годов, вновь вернувшись к литературной деятельности, А. Бестужев находит себе литературных друзей и союзников в журнале Н. Полевого «Московский телеграф», в течение ряда лет являвшемся проводником идей прогрессивного романтизма.

Являясь сторонником реалистической критики, Надеждин своими первыми литературными выступлениями возглавил борьбу против господствовавшего в то время в русской литературе романтизма. Отвергая романтическое «душегубство», развиваемое в бесчисленных вариациях, Надеждин требовал заменить все это существенным достоинством и величием изображаемых предметов. Объектами жестких нападок Надеждина стали творчество Н. А. Полевого, Греча, О. М. Сомова, Гнедича, Боратынского, Подолинского, Орлова, Ф. Булгарина и даже А. С. Пушкина (последний критиковался за скитанья по «керченским острогам, цыганским шатрам и разбойническим вертепам» и за малоидейные поэмы вроде «Графа Нулина»). Литераторы отвечали Надеждину той же монетой. Пушкин, к примеру, написал несколько едких эпиграмм: «Притча», «Мальчишка Фебу гимн поднес» и др. (Впрочем, после выхода «Полтавы» и «Бориса Годунова» отношение Надеждина к Пушкину кардинально изменилось. Надеждин решительно признал ошибочность своей оценки творчества великого поэта и отзывался о нем в целом очень высоко; со своей стороны Пушкин отказался от контркритики Надеждина и даже стал участвовать в его «Телескопе»)

Н. Полевой был глашатаем романтизма, преимущественно французской его разновидности: творчества Констана, Альфреда де Виньи, Гюго. Философскую основу для своих построений он нашел в эклектической системе В. Кузена. Он говорил об этом в рецензии на книгу А. Галича «Опыт науки изящного» и других статьях.
Н. Полевой стал вводить принцип историзма в критике. Особенно важны его статьи: «Нынешнее состояние драматического искусства во Франции» (1830), «О новой школе в поэзии французов» (1831), «О романах Виктора Гюго и вообще о новейших романах» (1832), «О драматической фантазии Н. Кукольника «Торквато Тассо» (1834). Из русской тематики важны его статьи о сочинениях Державина (1832), о балладах и повестях Жуковского (1832), о «Борисе Годунове» Пушкина (1833), рецензии на сочинения Кантемира, Хемницера и др. Многие свои статьи он объединил затем в книге в двух частях «Очерки русской литературы» (1839).
Полевой стремился опереться на биографические факты, впервые в русской критике придавая им принципиальное значение в монографических исследованиях творчества художников слова. Его статьи о различных писателях представляют собой элементы целостной историко-литературной концепции, предварявшей в отдельных моментах концепцию Белинского.
Н. Полевой рассматривал романтизм в поэзии как либерализм в политике, как средство утверждения нового, демократического, антидворянского искусства, свободы творчества, раскованного от стеснительных правил и регламентации. В то же время: «Романтик повинуется судье гораздо более строгому, нежели Лагарп и Баттё, — уму и уложению более трудному, нежели Буалова наука стихотворства — законам истины поэтической». Правда, Полевой, по словам Белинского, больше отрицал, нежели утверждал, больше оспаривал, чем доказывал. Но в статьях последних лет существования «Московского телеграфа» он все определеннее развивал тезисы объективной, исторической эстетики, выступая против субъективистской эстетики вкуса, произвольных суждений.
Борясь за «истину изображения», Полевой все же оставался романтиком и понимал предмет искусства ограниченно. Он восставал против эстетической диссертации .

18. Общая характеристика основных периодических изданий первой половины XIX века

В начале XIX в. газетное дело в России заметно активизировалось. За первое десятилетие возникло до 10 новых газет, но они, в отличие от газет XVIII в., были недолговечными. В 1809 г. была основана «Северная почта» (или «Новая Санкт-Петербургская газета», издавалась до 1819 г.) - орган департамента почт министерства внутренних дел. Выходила она два раза в неделю. В том же году начали выходить «Сенатские ведомости». Из Устойчивых изданий можно также назвать «Санкт-Петербургские коммерческие ведомости», существовавшие с 1802 по 1810 г. и в 1811 г. слившиеся с «Северной почтой». Частных газет по-прежнему не было.

Первая частная газета - «Северная пчела» и выходила с 1825 г. В «Северной пчеле» преобладала иностранная информация, хотя печатались и внутриполитические известия. Значительное место занимал литературный отдел. С конца 1820-х годов «Северная пчела» имела довольно значительный для того времени тираж - от 2000 до 2500 экземпляров.

В 1830-х гг. возник ряд новых газет коммерческого направления («Земледельческая газета», «Северный муравей» и др.). Появились литературные газеты: «Литературная газета» , «Художественная газета» .

С конца 1830-х годов предпринимались малоуспешные попытки наладить выпуск специализированных промышленных газет. В гг. выходила газета «Листок промышленности, ремесел, искусств и фабрик». Более продолжительное время издавалась газета «Посредник» (). Общественно-политических газет в это время не существовало.

В тот период газеты распространялись только по подписке, дохода они почти не приносили, так как объявления печатались лишь в «Санкт-Петербургских...» и «Московских ведомостях» и не имели коммерческого характера.

Авторы газетных материалов, за редким исключением, не указывались. Газеты не претендовали на достоверность информации, часто встречались сообщения «по слухам», преобладало стремление к сенсационной информации. В этих условиях оперативность газетной информации не имела большого значения. Правда, столичные новости попадали в печатавшиеся в столицах газеты сразу же, провинциальные - через 5-20 дней, но много времени занимала доставка газеты подписчикам.

19. Эволюция литературно-критических воззрений

В 1826 Шевырев вместе с Погодиным перевели с латинского грамматику церковно-славянского языка чешского слависта И. Добровского. В 1827 Погодин стал редактором журнала «Московский вестник», его главным помощником оказался Шевырев, которому принадлежали в журнале статьи (оригинальные и переводы) философского и эстетического содержания, литературная критика, печатал он здесь и свои стихи. В обзоре «Русская литература за 1827 г.» Шевырева дана содержательная характеристика творчества Пушкина. Критика велась живо и остроумно, все отрицательное в литературе осмеивалось, что снискало молодому задиристому полемисту немало врагов, но Пушкин писал Погодину: «Честь и слава милому нашему Шевыреву!.. Пора уму и знаниям вытеснить Булгарина с братией».

В 1835 Шевырев — один из руководителей «Московского наблюдателя», в котором поместил нашумевшую полемическую статью «Словесность и торговля», направленную против «торгового направления» в литературе (Булгарин, Греч, Сенковский). В журнале Шевырев излагал свои политические и литературные взгляды тех лет. Главное, он считал, образование русского народа, сохранение его культурного наследия. То, во что верил, он старался тут же применить на практике. В 1836 начал читать историю русского языка по памятникам, а в следующем году — историю русской словесности. Курс впервые появился в Московском университете. Это вызвало бурю негодования в стане недругов. Шевырев считал, что знания мировой литературы для русского человека недостаточно, необходимо знать все свое, начиная с древних образцов отеческого языка. Приступил к столь необходимому для русских курсу при самых неблагоприятных условиях. История русской словесности до этого не считалась в числе предметов университетского преподавания, трудов по ней не было, памятники древнерусской литературы оставались неизданными, а нацелившиеся «делать историю» в России «западники» стремились порвать связи с русской стариной, опорочить ее. Шевырев, как национально мыслящий патриот, говорил в 1838: «История русской словесности принадлежит к числу необходимых потребностей, к числу важнейших вопросов нашего учено-литературного мира. Дух неуважения к произведениям отечественным и дух сомнения во всем том, что славного завещала нам древность, должны же когда-либо прекратиться, и мы можем противодействовать ему только глубоким и терпеливым изучением того, что составляет литературную собственность нашего народа». Фактически Шевырев ввел систематическое изучение древнерусской литературы и истории русской литературы с древнейших времен, какого до него в России не существовало. Значение этого для нашей культуры переоценить трудно.

Лекции его, полные новизны, имели большой успех у студентов, тем более что они зачастую носили полемический характер. У него появились ученики. Лучшие из них — Тихонравов и Буслаев. Позже «История русской словесности, преимущественно древней» Шевырева была издана в 4 т. (1845—60). Это было первое систематическое, основанное на изучении первоисточников, изложение истории древнерусской литературы. В 1838 он получил степень доктора философии.

Шевырев много сделал как литературный критик, искренне стремился к беспристрастной оценке художественных произведений, честно отмечая достоинства и недостатки таких писателей, как , , и др. Самым большим минусом произведений всякого писателя считал отсутствие в них художественной совести, коренных начал народной жизни.

В 1836 Шевырев, вместе с Пушкиным, заботился об издании стихов .

Очередная неожиданная интрига возникла против Шевырева в 1851, когда профессура университета (в большинстве антирусская) забаллотировала его на должность декана, а избрала Грановского, но министр не утвердил выборов, и Шевырев сохранил за собой должность. В следующем году он избран ординарным академиком Императорской Академии наук. В это же время вышли отдельные книги «О цели воспитания», «Вступление в педагогию» (СПб.); затем — «Обозрение русской словесности XIII в.» (СПб., 1854). К столетнему юбилею Московского университета, в 1855, Шевырев написал историю университета, несколько биографий профессоров, издал биографический словарь профессоров.

20.Оценка романа «Евгений Онегин» критиками-современниками.

у Киреевского что-то сектантское, напоминающее позднейшее его славянофильство. Провозглашая верность действительности в качестве ведущего принципа современной литературы, Киреевский понимал эту действительность идеалистически, по-шеллингиански, как «тождество объекта и субъекта», сводившееся к произволу художника, творца своих высоких образов. Поэтому Киреевский не оценил значения бытового фона в «Евгении Онегине», и сам герой романа ему казался мелочным, прозаичным. Реализма Пушкина Киреевский не понял.

Бестужев сам сообщал о только что вышедшем собрании повестей Нарежного, о новых баснях Крылова, о «Бахчисарайском фонтане» Пушкина, о скором выходе «Чернеца» Козлова. Первую главу романа «Евгений Онегин» и частично опубликованную и распространившуюся в списках комедию Грибоедова «Горе от ума» он разобрал в этой статье.
Нельзя сказать, что Бестужев во всем правильно понял великие создания Пушкина и Грибоедова. Его отзыв о первой главе «Евгения Онегина» звучит как похвала, но если вдуматься, то Бестужев судил о ней как романтик и главного не понял. В пушкинском романе его привлекает «заманчивая, одушевленная картина неодушевленного нашего света». Но критик считает, что «везде, где говорит чувство, везде, где мечта уносит поэта из прозы описываемого общества, стихи загораются поэтическим жаром и звучней текут в душу». Между тем все величие реалистического романа Пушкина в том и состояло, что в нем описывалась жизнь такой, какая она есть, и именно в изображении этой прозы действительности Пушкин находил высшую цель поэзии. Последующие главы «Евгения Онегина» совсем разочаровали Бестужева.
Гораздо более по существу была оценена Бестужевым комедия «Горе от ума», названная им феноменом, какого не видали мы от времени «Недоросля», творением «народным».
Разница в бестужевских оценках двух произведений бросается в глаза. Дело не в том, что «Горе от ума» Бестужев знал целиком по спискам, а из «Евгения Онегина» вышла в свет только первая глава. В «Горе от ума» также была набросана одушевленная картина того же самого неодушевленного, более того, злого, мстительного общества. Но Бестужев не упрекает Грибоедова в мелочности темы. По-видимому, здесь для него все искупал обличительный пафос Чацкого. Чацкий - во многом родственный декабристам тип, он импонировал им.

Прожив очень долгую жизнь, Вяземский не написал своих откликов на реалистические, самые великие создания Пушкина. Не написал он и воспоминаний о нем... Как переводчик «Адольфа» Б. Констана, Вяземский не мог не понимать значения существенных черт характера Евгения Онегина «с его озлобленным умом, кипящем в действии пустом». Недаром сам Пушкин, рисуя эти черты, мысленно соотносился с романом Констана. Но, думается, Вяземский понимал реалистический образ главного героя романа Пушкина как-то по-своему, узко романтически, не принимая, как и декабристы, реалистической манеры изображения жизни со всеми ее мелочами и мотивировками.

Более объективную оценку великого поэта Полевой дал в некрологической статье «Пушкин» («Сын отечества», 1837). Но и в этой статье, благосклонно расценивая «Полтаву», «Жениха», «Утопленника», он все же не постиг подлинной народности творчества Пушкина. Он считал, что Пушкин в «Евгении Онегине» становится народным только в самом конце, в восьмой главе, где торжествует смиренная Татьяна.

В «Разборе статьи о «Евгении Онегине» 1825» (статьи Н. Полевого) Веневитинов развил эту идею подробнее: «Не забываем ли мы, что в пиитике должно быть основание положительное, что всякая наука положительная заимствует свою силу из философии, что и поэзия неразлучна с философией?»
Те же стадии исканий прошел Веневитинов и в конкретных оценках литературных произведений. Особенно это сказалось в его отзывах о первой и второй главах «Евгения Онегина». В отзыве о первой главе он не без некоторых колебаний причислял Пушкина к последователям Байрона, т. е. видел в нем романтика. Но уже в этом случае Веневитинов шел дальше романтического кодекса Н. Полевого и настаивал на подчинении творчества определенным законам диалектической сменяемости его этапов. В заметке о второй главе романа Веневитинов уже почувствовал неповторимое своеобразие образа героя романа: «Характер Онегина принадлежит нашему времени и развит оригинально». Веневитинов не сказал, что образ Онегина развит реалистически, но фактически он выходил в своем приговоре за рамки трафаретных представлений о гении Пушкина как романтика, «байрониста».

Надеждин отказывал в народности «Евгению Онегину». Теория романа у Надеждина повисала в воздухе, поскольку он не увидел в «Евгении Онегине» изображения «беспредельной пучины жизни», осуществления своего же девиза «где жизнь, там и поэзия

Типичность, в свою очередь, имеет в эстетике Белинского несколько своих ступеней качества: «художественность», «поэтичность» и «беллетристика». Уровень типизации в «Евгении Онегине», «Мертвых душах» - высочайший, тут действительность возведена в «перл создания», и Белинский называл такой уровень «художественностью».В трактовке «Евгения Онегина» Белинский поднялся на невиданную ступень социологического анализа. Указывая на народность и «лелеющую душу гуманность» поэзии Пушкина, Белинский подчеркивал прогрессивный характер деятельности той части просвещенного дворянства, к которой принадлежал поэт. Отсюда и обаяние созданных им образов: Онегина, мыслящего, «страдающего эгоиста», и особенно Татьяны с ее «русской душой». «Онегина» можно назвать «энциклопедией русской жизни и в высшей степени народным произведением». Роман был «актом сознания для русского общества».