Похищение Ануки (стр. 8 )

- Это школа?

- Нет, - был ответ, - я здесь путевой лист отмечаю. Теперь километров десять, и приедем.

Зинаида Михайловна, преодолев воздушную яму испуга, перевела дух. Они пустились дальше, и Ануке открылись убранные на осень поля - борозды пашни протягивались от дороги вдаль и казались волнами: гребнями и провалами.

Потом их накрыл лес, простучал гулкой бочкой мшистый краснокирпичный и старый, как кремлёвская стена, длинный мост. Автобус остановился. Дальше шли липовой аллеей до усадьбы и флигелей с кучами каменного угля на задах. В саду лежал треснувший, как мельничный жернов, круг от солнечных часов, возвышалась гипсовая ваза, на которую Анука положила потом руку, когда фотографировалась перед отъездом.

Они приехали первыми. На календаре было первое сентября, а на солнечных часах, если бы они показывали время, первый час дня.

Их встретила старенькая воспитательница со змейкой на блузке и долго ласково разговаривала с Зинаидой Михайловной о том, что она тоже Зинаида, но Фёдоровна, что она тут живёт в деревянном двухэтажном доме у въезда в липовую аллею, да, да, именно в том, что они видели; что она воспитательница, а ещё у Ануки будет учительница - о, очень хорошая, Антонина Антоновна, и что жизнь идёт здесь плавно, и всё будет славно.

- Пойдём, приглядишь себе место в спальне, - сказала она, и Анука выбрала кровать у одного из двух уютных, с широкими подоконниками, окон, за которыми близко темнели деревья, и сама спальня, с салатовыми стенами и белыми накидушками, была как зелёный сон.

- Ты приляг, хоть ещё и нет режима, но всё равно - теперь время тихого часа.

- Нет, я никогда не сплю днём, - объяснила Анука.

- А здесь непростая спальня, и вокруг такой воздух, что дрёма приходит, как только приляжешь. Не веришь? А вот ляг и увидишь, да, да, вот проверь.

Эта нежность, профессиональная нежность, обращённая к ней, та сентиментальная доброта, какой она не знала ни в маме, ни в бабушке, наполнили Ануку покорностью (Анука была двояка: любила подчиняться, потому что боготворила силу - ей было сладко, когда кто-нибудь ею повелевал, - в этом был прообраз будущей взрослой жизни; одновременно, она была анархична и порывалась растерзать тех, кто не давал ей воли). Послушавшись Зинаиду Фёдоровну, она легла и почти что поддалась внушению - на самом деле чуть не уснула. Она лежала и чувствовала, что ей любовно и сонно.

На ночь было решено: первых съехавшихся одиночек, таких, как Анука, положить на время в другой, угловой комнате, чтобы удобней было присматривать. Анука легла теперь у нового окна, что выходило на незнакомую сторону. Кровать вплотную стояла вдоль подоконника, как её никогда отчего-то не поставили бы дома. За окном темнела ночь, и виднелся простор широкой чёрной реки. Гамачок кровати был вровень с подоконником, и когда, пожелав спокойной ночи, выключили свет - кто, она и не помнила, наверное, всё же директор, - Анука, чтоб совсем перебраться к стеклу, подвинула матрац и подушку и легла на подоконник. Она видела тьму и во тьме незнакомую реку; по ней прошли огни парохода или баржи - чего-то плавучего и чудесного. Анука держалась из последних сил, чтоб не заснуть, чтоб смотреть на волю, на огни. Восторг был совершенным, и он был полным, он был протяжным- протяжным, как раз по долготе её вытянутого вдоль подоконника тела.

Самыми счастливыми были три первые дня, пока полупустая школа и столовый зал ещё не наполнились учениками. В эти дни в малолюдном обеденном зале с поднебесным потолком Анука увидела за дальним столом женщину в тёмном платье. У неё были совершенно скульптурные скулы, их выпуклый очерк светился издалека. Анука даже не догадалась, она просто поняла, что это её будущая учительница. Поняла, и как-то так сделалось, что она подошла и села к ней за стол, не сама - та её поманила. За этим обедом они стали друзьями. Анука, до краёв полная любви, влюбилась в Антонину Антоновну, а Антонина Антоновна прониклась Анукой.

- Подлизалась! - сказали девочки.

- А что вам мешает любить самим? - мысленно ответила Анука, - Антонина Антоновна ведь общая... Идите, любите...

- Да ты уже место заняла, она уже тебя полюбила, - тоже без слов ответили девочки.

- Вообще-то, кажется, да...

Так Анука осталась одна. Одна, но с Антониной Антоновной. Девочки же решили за это измучить редчайшие Анукины колготки, брусничные, ажурные, доставшиеся ей от Аллочки Альской: пока она разговаривала в коридоре с Антониной Антоновной, их достали из тумбочки и распяли меж изголовьем и изножием кровати, - чтобы привязать от пятки до пояса, их не хватило, они были распялены от пятки до пятки. Открыв дверь и услышав красный вопль своих колгот, Анука ужаснулась, как туго, до боли он натянут! Она сама в душе завопила и кинулась отвязывать.

- Да не плачь, что им будет, видишь - им ничего не стало! - смеялись девочки, но Анука чувствовала, что, претерпев муку, колготки уже заболели.

Зло обступило её. Спальня, коридор, и столовая теперь лежали во зле. Только классы - они помещались в отдельном далёком доме у реки, куда по утрам отправлялись через парк на уроки, - классы не обливали Ануку потайной нелюбовью, копившейся в спальнях, они были жужжащими, рабочими и открытыми напоказ. Зато наоборот, потайной там была учительская, в которую затворялась на переменах Антонина Антоновна.

Анука чувствовала, что самое живое в ней - не ноги в ботинках, не руки в цыпках, не ресницы, а что-то, чем она чувствует, и оно-то - и есть она. И ещё - усик (вот как рожки у улитки), так и на этом тельце - усик; им она улавливает всё. Если его прищемить, как дверью, - будет ужас...

Но сад с лужами, с листьями - любил её. Один раз в непогоду Анука пошла по аллее. Она брела среди луж и глядела, как проплывают внизу павшие листья, отражённое серое небо, и её ботинки, слышала (не ушами, а чем-то внутри), что из родного у неё - только осень и далеко в Москве - мама. Но что здесь у неё - только осень. И Анука обняла осень и ощутила, как сильно она её чувствует: всю-всю осень и остро - горькую себя, и может даже сказать что-то о них, да, об осени и о себе, как о них, потому что её вдруг стало отделять от всего, в том числе и от себя, поднимая, и оттуда, куда её отнесло, она увидела аллею из другой, даже не точки, а вообще из чего-то другого, глядя из которого она видела её отстранённо, одновременно и в настоящем и в прошлом.

Было это в октябре,

Сыро было на дворе.

Дождик моросил тогда,

На земле была вода.

Дальше она не могла, потому что стихия её отпустила, вернула на место, и Анука уже ничего не умела, потому что на земле ей надо было сочинять самой, а сама она не могла. Ей и в голову не пришло, что получилось плохо, - не так, каким она чувствовала своё бедствие; получилось искажённо, ведь она смотрела на пришедшие слова изнутри, а там были лужи и в них жухлые листья, уже погибшие, квёлые, потерявшие шуршание; она видела свои чужие ей ботинки, "коришневые", некрасивые, которые сама она никогда бы не выбрала, хотя ей в то же время была безразлична их утлость.

* * *

Вскоре, когда у крыльца школы они играли, некто самый красивый и дерзкий, некто Игорь Мельников, три раза подряд шёл на таран и разрывал цепь, которую, крепко-накрепко взявшись за руки, держала команда девочек, - разрывал и раз за разом уводил Ануку в свой стан. У девочек это вызвало переполох. Ануку отвели в сторону, и Христина Тонкорукова сказала:

- Да ты хоть понимаешь, что он влюбился?

- Да ну вас! - ответила польщённая Анука. - Совсем нет.

- И совсем не нет, а да!

- А я говорю, нет!

- Вот увидишь, что дальше будет. Вот посмотришь.

Что-то, одновременно и прозрачное, и мутное, наверное, время, наверное, дни, стали тянуться, стали проплывать, а Игорь не подходил. Место в классе, где он сидел, представлялось Ануке единственно возможным, чтобы находиться на уроке. Оно было в углу, на предпоследней парте левого ряда. Этот угол казался ей болезненным нарывающим флюсом, подёргивающим вокруг себя пространство, и ей всё время хотелось обернуться. "Да что же я боюсь оборачиваться, ведь кто заметит? - всё думала Анука. - Смотреть, по крайней мере, я могу!" Крышка парты, на которую она, опустив глаза, опиралась локтями, была голубой; парта была одиночной, каждый сидел совершенно отдельно, сам по себе, без никого. Голубизна переливалась под светом, и Анука, созерцая её, сознавала себя чем-то немного речным, тем более что крышка квадратной и маленькой парты открывалась всей плоскостью вверх, как морская раковина. "Если обернусь, то ведь я увижу его..." - думала Анука. Она всё готовилась и готовилась. И поглядела. Там был... - она увидела очень чужого, ещё невзрослого мужчину с недовольным карим взглядом, посланным в сторону Антонины Антоновны и доски. Когда же взгляд, тяжёлый, потому что он был всем на свете, стал подвигаться влево и дотронулся до неё, он превратился во что-то щиплющее - ей показалось, что она испытывает то же, что испытала однажды, когда ошиблась, отрезая лимон, - только взгляд Игоря был не фруктовым их ножиком с жёлтою костяною ручкой с железной прожилкой, а заточкой, да и попало теперь не по пальцу, - тогда в первую долю секунды было даже не больно... Она отвернулась и поняла, что смотреть никогда уже больше не получится.

Она всё равно ждала. Ожидание накоплялось. По мнению Ануки, Игорь должен был пройти караулы и стражу, выставленные в её воображении на ковровых дорожках ночного коридора, подойти к её спальне, вызвать за дверь, и когда она выйдет и увидит, как он стоит с опущенными руками и молчит, а потом взросло и буднично говорит: "Аня, я не могу..." - тогда она сможет с облегчением дотронуться до его измучившей её, клетчатой чёрно-белой рубашки и, поднявшись на высоту своего сбывшегося желания, перевести дух: мол, теперь всё, я свободна, и я могу больше от тебя не зависеть, - ему и было идти-то всего ничего, только подняться с первого этажа на второй.

Ожидание нагнеталось, никак не могло разрешиться, и однажды поздним вечером, после отбоя, лёжа в темноте спальни, под пересмешку болтавших по краям девочек, на фоне черноты и еле серого матового света за осенним окном, Анука почувствовала в груди чёрный космос. В нём кругло, с медленной быстротой разверзалось горе, края которого - она услышала - оползают, и она съезжает в горячий вар катастрофы. "Я умру, я люблю, я люблю..." - стала понимать она и замычала, как глухонемая, - не было слов, чтобы погрузить на них, как на плот, то, что она зрила, и вывезти сюда, на эту сторону, на сторону разума и жизни. Анука угадала, что нельзя пошевелить ртом, - там плотина, которая держит океан. Ручьи потекли, но крик она ещё подавляла, перевернувшись на живот и приподнявшись на руках, и тогда Христина Тонкорукова, её соседка, послала ей в темноте голос - Анука не могла ответить; потом негатив своего еле видного силуэта - Анука ещё держалась; - потом Христина сама откуда-то взялась на краю Анукиной постели и обняла - и тут Анука зарыдала.