Похищение Ануки (стр. 7 )

За первой комнатой виднелась вторая, посветлей, оттого, наверное, что была она не такая просторная и, как подумалось Ануке, несколько другая. В чём другая, она пока не знала, но потом поняла: то была комната, наполненная сегодняшним временем, - там жили Ира и Аллочка Альские, дочь и внучка Рипсов.

В этой первой комнате с неправдоподобным, как глубокое озеро, полом, где под окнами леденели голубые квадраты, Анука увидела барона. Он не был убитым, и он не лежал, а был склонён над размещённой то ли на спинках стульев, то ли на верстаке, лаковой поверхностью в виде полуовальной столешницы - был склонён и напевал. Он выглядел тучным и, как говорила бабушка про их дедушку, импозантным. В его руках с небольшими и выпуклыми, как черепаховый панцирь, коричневатыми кистями, как бы вздутыми от водянки, мелькала багряная круглая подушечка, пропитанная морилкой или скипидаром, словом, чем-то мебельным.

Борис Львович поздоровался грудным звучным голосом, и в тот же миг Анука уже знала, что если даже она и понравится или уже понравилась здесь, ей всё равно никогда не иметь отношения ни к этим комнатам, ни к Борису Львовичу и Антонине Сергеевне, ни ко всей той счастливой бесконечности, что называется их жизнью. Борис Львович поздоровался очень живо и пристрастно и, как показалось Ануке - именно и лично с ней, отчего у неё в груди разлилось, что он-то нравится ей ужасно!

- А что это? - спросила Анука, вставая рядом.

- Красное дерево. Это будет столом, сороконожкой. За такой могут сразу садиться сорок человек. То, что ты видишь - пока только часть. Вот этой подушечкой надо сделать по каждому пятачку примерно тысячу поглаживаний, и тогда можно будет сказать, что стол отполирован.

- Да, но это же долго!.. - тайно кокетничая, капризным голосом протянула Анука.

- А мне по сердцу, я даже не замечаю, - ответил Борис Львович. - А ты что любишь?

- Блинчики с вареньем.

- Да нет, что делать больше всего любишь?

- Майских жуков вечером ловить.

- Это да, - согласился Борис Львович.

Потом Анука увидела иссиня-черноволосую, черноглазую кудрявую девочку немножко младше себя, - Аллу Альскую, - стремительно вбежавшую к ним из-за тех дверей, за которыми её раньше не было, - Анука догадалась, что она явилась, наверное, со внутреннего дворика. Хотя Анука и почуяла, что это не очень-то интересно - ну что ж, она будет согласна с ней дружить... Алла обрадовалась Ануке и тотчас её приняла, но она была здесь дома, она жила в этом вишнёвом наваждении, перемежённом сине-голубыми тарелками с гербами.

- Дедушка, ты не видел мой свитер? - гортанно спросила Алла.

- Да вот сам его жду!

- Ах, нет, дедушка, я ведь правда!

- Да говорю же: вот стою его жду - он тут проходил недавно и сказал, что опять скоро будет...

"Как у них заведено!" - восхитилась шутке Анука и радостно позавидовала Алле: у неё самой ничего подобного с дедушкой не бывало.

Анука восхищалась и тем, что Антонина Сергеевна никогда не бывает растрёпана, и как-то сказала об этом дома, ставя Рипс в пример, на что Вера Эдуардовна, снисходительно улыбаясь и будто жалея Антонину Сергеевну, возразила:

- Да у неё накладные волосы, ещё бы ей не быть всегда причёсанной, - никакого труда в этом нет.

Она ещё что-то добавила, что-то такое о возможной и даже, может быть, обязательной лысости Антонины Сергеевны. Анука сконфузилась. Оттого что она попала впросак, и это её уязвило, ей ничего не оставалось, как назло бабушке, продолжать спорить, что не важна правда, а важен вид

- Раз причёска из настоящих волос, так и что? - говорила она.

- Ну и настырничай себе, а я пойду дела делать, - ответила Вера Эдуардовна, поднимаясь, чтоб возвратиться на кухню.

Узнав правду, Анука стала смотреть на Антонину Сергеевну чуть-чуть по другому, но всё равно чуть-чуть, потому что и стать и платья Антонины Сергеевны, платья, каких не носят дома: с декольте, заложенным гипюром, всегда препоясанные и обозначавшие такой переход от высокой груди к талии, какого нельзя предположить у женщины столь пожилого возраста, тёмные платья с мыском на конце рукава, из под которого виднелись только самые пальцы, - всё это говорило о праве Антонины Сергеевны на что бы то ни было, в том числе и на парик.

Рипсы не готовили. То есть каждый день ходили в "Прагу" за обедами. Это тоже было предметом высокомерного снисхождения к их образу жизни со стороны Веры Эдуардовны.

- Ещё бы Антонине Сергеевне плохо выглядеть, - улыбаясь, говорила та. - Она всё только отдыхает.

В том, что Антонина Сергеевна не готовит, Анука убедилась однажды сама. Мама делала примерку, а Антонина Сергеевна, показавшись на пороге в обычном своём наряде с длинными бусами и с судками в руках, сказала:

- Борис Львович уходит в "Прагу". Зинаида Михайловна, побудь - те ещё полчаса, мы и на вас берём.

- Что вы, нет-нет, - стушевалась мама.

- Вы раньше уйдёте?

- Нет, просто неловко.

- Да что вы, Зиночка, полноте! Договорились, мы берём обед на шестерых.

- Ах, нет! - продолжала стесняться мама.

- Да отчего же нет? Зиночка, соглашайтесь скорей, Борис Львович уходит.

- Ну только для Ануки... - неуверенно ответила она.

- Ну почему же только для Ануки, а для вас? Зиночка! А для вас?

-  Да, да, спасибо, хорошо, и для меня.

Был бульон с пирожком и пожарские, гарнир же Антонина Сергеевна приготовила сама - подогрела зелёный горошек.

Тем не менее пирожок, которым Ануку угощали в окошко, был домашним и с черникой. Как-то раз, когда Анука опять шла из школы, за открытым ставнем снова показалось прекрасное, немного насурмленное и чуть припудренное лицо Антонины Сергеевны, протягивавшей сладкое, а потом и сама она вышла на сухое осеннее солнце. В этот миг их окликнули сверху певучим неразборчивым восклицанием. Анука подняла к небу свои ещё не поблекшие с лета веснушки и увидела в окне, меж распахнутых рам мезонина незнакомую старушку, вернее, увидела она только маленькую серую головку, - высунувшаяся, она пришлась на фон ярко-синего, с ветреными облачками, неба и оттого, казалось, летела над землёй.

- Это Машенька, сестра Бориса Львовича, - помахав, объяснила Антонина Сергеевна и, улыбаясь, прибавила:

- Она девушка.

* * *

Весной опять наступили те светлые, будто день, вечера, когда по часам уже нужно ложиться спать, но это кажется несуразным и странным.

Один такой вечер, когда солнце всё прощалось и прощалось с арбатским двором, и никак не могло напрощаться, - один такой светлый вечер Анука запомнила навсегда. Она обреталась в ещё солнечной, но уже надумавшей вечереть комнатке, когда незаметно и исподволь Зинаида Михайловна засобиралась в гости, оделась в прозрачный плащ со стеклянными пуговицами, и в её улыбке разлилась нежная и стыдная вина.

- Мне хотелось пойти по соседству, но тебе будет грустно. Не знаю, что и поделать? Хочется в гости. Я Альской пообещала.

Ануке сделалось так больно от мягкого блеска комнаты, полной ясным, рассеянным светом, - ей и было грустно, а стало невыносимо. Она почувствовала, что хочет плакать, что смута нарастает, и в душе у неё что-то творится. Она понимала, что - закат, что весна, что теплынь, и мама, наверное, всё же уйдёт, но не это, не это, а другое... Непонятное приближалось, и ей захотелось испытать, что же будет? Оттого что мама колебалась и испрашивала разрешения уйти, она понимала, что стерпимость или нестерпимость тоски зависят от неё самой.

- Иди, - упиваясь мукой, сказала Анука и, поднявшись до высоты принесения жертвы, почувствовала ту степень наслаждения горем, которая составляет последний миг перед состоянием полёта.

- Тогда ложись, я поцелую и пойду. Анука легла. Зинаида Михайловна задёрнула поплиновые шторы - от них не только не стало темней, но свет сделался румяней и янтарней, - поцеловала Ануку и затворила дверь.

Анука осталась одна. За стеной были бабушка с дедушкой, но это не считалось, - они отъединились. Она лежала в постели, как в ванне. Во дворе играла музыка, кто-то заводил радиолу на подоконнике. Ануку покрывало тканёвое одеяло, и когда она глядела на своё протянутое тело, оно очерком походило на небольшой саркофаг фараона. Анука переводила взгляд на абстрактный рисунок штор, на россыпи точек по краю оранжевых и песочных квадратов - чёрным крапом бабочек они и отделялись друг от друга, - и чувствовала, что она не выдержит этого вечера, с его музыкой и весной... Она слышала, как весна и воля зовут, а она не готова, они зовут, а она маленькая, они зовут, а ей нельзя! Горячий круг завращался у неё в груди и, повернув голову к узорам тоненького и плюшевого рыжего, цвета глины, ковра, Анука захотела не прожить своё детство, а перенестись во взрослое, перенестись тотчас, сейчас же, преодолев плотность времени. Она знала, что это невозможно, - но она хотела любить сейчас! Ковёр говорил, что она не достигла ещё возрастного ценза, а весна, прижав голову к плечу перед тем, как с компанией, подобной компании Тони, исчезнуть за углом, разводила руками: "Что, мол, поделаешь, мы уходим! Или сбегай из дому и догоняй, или оставайся..." Воздушные вожжи желания, натянутые между обернувшейся на прощанье закатной весной и тяжёлой квадригой кровати, в которой лежала Анука, натянулись, и весна победила бы и вынесла в небо, на ветер, откуда с высоты ещё можно, наверное, было увидеть уходившее солнце - силы какого-то косного, неоспоримого закона и силы весны были равны, и вожжи натянуты до гуденья, - но сторону материи мира взял стороживший домашний ковёр, и вместе они победили и не отдали Ануку. И тогда, наполняясь слезами и беззвучным воплем досады и мести, Анука подумала:

"Как только вырасту - в ту же минуту!"

* * *

- Нуконька, ты поедешь в лесную школу? Там хорошо, и там очень полезно, там воздух, как на даче... Ты хочешь? - Где-то всё уже было сговорено, но чтоб это не выглядело насильным, чтоб это было по желанию и по любви (как недавнее её волонтёрство, когда она легла в больницу удалять гланды - Зинаида Михайловна тогда, сидя за обеденным столом, взяла лежавшую на клеёнке мандариновую кожурку и отщипнула кусочек, показав, что так же отделится и ненужная гланда. "И всё?!" - облегчённо и успокоенно спросила Анука, и это ей потом помогло - она не боялась), так и на этот раз у неё испрашивали согласия и расписывали далёкое поместье Орловых-Давыдовых как что-то милое, ждущее её средь осенних, а вскоре и зимних еловых лесов, чтобы обнять и, укутав, качать на смолистых коленях (может быть, даже мужских, потому что лес, думала Анука - это "он!"). Она согласилась. Ей сделали метки с номером 76, положили её пожитки в чемодан из-под швейной машины и потянулись на сборный пункт, а оттуда автобусом два часа ехали до Воскресенска. Автобус остановился у сараюшки с асфальтированной площадкой, водитель спешился, а Зинаида Михайловна прошептала: "Боже мой..." "Ну и что? Ну и буду тут жить, раз вы говорите, здесь полезно", - подумала Анука, вспомнив, что однажды, после длинного путешествия, она уже видела подобное "ничто" в виде белых туфель на чердаке. Но шофёр вернулся, и Зинаида Михайловна в испуге робко спросила: