К проблеме традиционалистской рецепции классики в «Долгие 1970-е» (стр. 5 )

[12] Обычно группа советской интеллигенции, оппонировавшая либеральной идеологии, рассматривалась исследователями в аспекте репрезентации ею националистических идей (отсюда дефиниции «национал-патриоты», «националисты»; наиболее часто упоминаемые персоны – В. Кожинов, М. Лобанов, С. Семанов, Ю. Селезнев, Ст. Куняев, И. Глазунов, В. Солоухин, В. Белов, В. Астафьев, В. Распутин и др.) См.: Brudny Y. Reinventing Russia. Russian Nationalism and the Soviet State, 1953-1991. Cambridge, Massachusets; London, Harvard university press, 1998; Русская партия: движение русских националистов в СССР. 1953-1985. М., 2003. Меня же в данном случае будет интересовать, скорее, симбиоз традиционализма (идеологии защиты традиции в условиях ее распада, что близко к пониманию К. Манхеймом консерватизма) и национализма, тем более что первый, судя по всему имеет столь же глубокую «эмоциональную легитимность», какую Б. Андерсон обнаруживал в национализме (см.: Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001 // Режим доступа: http://www. gumer. info/bibliotek_Buks/Sociolog/anders/05.php.). Переопределяя упомянутую выше группу советской интеллигенции как «традиционалистский лагерь», я сосредоточиваю внимание на анализе структуры консервативного мышления, преломившегося в художественных и публицистических текстах, его риторике и специфически-традиционалистских реакциях. В данной же статье наряду с общей дефиницией «традиционалисты» используются и другие – например, «представители национально-консервативного лагеря», «неопочвенники».

[13] (р. 1930), (р. 1932), (р. 1925), (р. 1934), (р. 1929), (р. 1932). О сталинской канонизации классики см.: Бранденбергер -большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931-1956). СПб., 2009 // Режим доступа: http://lib. rus. es/b/215489/read/

[14] Показательна в этом плане высокая оценка представителями национально-консервативного лагеря празднования юбилея в 1937 г. и одобрение сталинской культурной политики по отношению к классическому искусству. См.: Кожинов творчество. Великая победа. М., 1999.С. 22; В сражении и любви. Опыт духовной автобиографии. М., 2003. С. 13.

[15] История как искусство памяти. СПб., 2004. С. 40.

[16] Классика и мы. С. 185.

[17] О Пушкине // Абрамов . соч. в 6 т. Т. 5. Публицистика. 1993. С. 442-443.

[18] См., например, суждения В. Солоухина о «народности» русских классиков: «… Пушкин был народен в самом глубоком и всеобъемлющем значении этого слова. Народ … есть единый, общественный, исторический, духовный организм, и пример Пушкина это как нельзя лучше доказывает» (Солоухин и поклониться. М., 1986. С. 32); «Когда вспоминаешь все написанное Тургеневым.., приходит крайне необходимая мысль о целостности и цельности народа как единого и в конечном счете нерасторжимого организма» (Там же. С. 16); «Лермонтов был глубоко народен уже в самых ранних проявлениях своего гения» (Там же. С. 22). См. также: Белов на родине. Очерки и статьи. М., 1989. С. 257; К вопросу о классических традициях // Контекст 1979. Литературно-теоретические исследования. М., 1980. С. 139.

[19] Указ. соч. С. 287.

[20] См., например, обоснование В. Кожиновым благодетельного «притормаживающего» воздействия консервативных идей: «Сейчас все стремительно движется вперед, и потому-то надо корректировать это движение, думать, а не теряем ли мы при этом нечто? Нечто необходимое, человеческое? Нужна определенная „узда”, и в этом смысле „консервативность” становится необходимой. Это не значит остановить прогресс, он и без нас не остановим» (Вадим Кожинов в интервью, беседах, диалогах и воспоминаниях современников. М., 2004. С. 518).

[21] Селезнев . М., 1987. С. 399-400.

[22] Там же. С. 399. Правда, социологические исследования склонны гасить пафос (в том числе ретроспективно возникающий) по поводу масштабов приобщения к классике и истории в 1970-е гг. «самого читающего в мире» народа и подчеркивать инструментальный аспект этого приобщения: интерес к классике, реализованный в потребительском спросе на книги, является «одним из общецивилизационных эффектов урбанизации и социальной мобильности 1960-1980-х годов, городской, образовательной и жилищной „революций” этого времени» ( Слово – письмо – литература… С. 308). Классика, которой новые горожане укомплектовывали шкафы недавно полученных квартир, по замечанию Б. Дубина, стала тогда символом социальной полноценности, новой идентичности, знаком вхождения в более высокие социальные слои (см.: Там же).

[23] См.: О структурализме в литературоведении // Знамя, 1963, № 12; Он же. На границе искусства и науки // Гуманизм и современная литература. М.: АН СССР, 1963; Он же. Мера научности // Знамя, 1966, № 4; Он же. К понятию гения // Искусство нравственное и безнравственное. М.: Искусство, 1969; Кожинов ли структурная поэтика? // Вопросы литературы. 1965. № 6; Он же. История литературы в работах ОПОЯЗа // Вопросы литературы, 1972, № 7; Он же. Об эстетике авангардизма в России (1972) // Размышления о русской литературе. М., 1991.

[24] В этом отношении весьма показательны появлявшиеся на рубеже 1960- 1970-х гг. в журнале «Молодая гвардия», главном в тот период печатном органе быстро оформляющегося «неопочвеннического» лагеря, публикации, где классическое наследие и биографии авторов-классиков перекодировались в духе консервативной идеологии. Как правило, в таких случаях в конструируемых биографических нарративах акцентировалась «глубинная», еще в детстве обнаружившаяся связь будущего классика с народом, безусловное признание им высшими ценностями «народной жизни», «народной правды», гражданская зрелость, выразившаяся в отвержении революционного пути развития общества. См.: Неизбежность // Молодая гвардия. 1968. № 9; Корни народности // Там же. 1969. № 2; Эхо русского народа // Там же. 1969. № 6; К 100-летию «Войны и мира» // Там же. 1969. № 12; Ясный идеал // Там же. 1971. № 12.

[25] Сюжет «судьбы классики» в ХХ в., когда она существовала уже в режиме поддержания системами социальной и культурной репродукции ее «классического» статуса, конструировался П. Палиевским следующим образом: сначала авангардисты-революционеры в результате стремительного натиска, произошедшего в условиях ослабления высокой культуры (эмиграция к. 1910-х – н. 1920-х гг.), вытеснили классику из культурного пространства, попробовав восполнить отсутствие позитивной программы якобы новаторскими интерпретациями классического наследия; в 1930-е гг. с авангардистски-нигилистическими тенденциями удалось справиться, в результате чего произошел поворот к классике, возник желанный синтез народного и классического искусств; в 1960-е авангардисты пытались взять реванш и добились в этом, умело манипулируя общественным мнением, некоторых успехов, но в 1970-е гг. произошло окончательное уяснение принципа «единства и целостности» русской культуры и классике воздали по заслугам (см.: Классика и мы. С. 185-190).

[26] Указ. соч. С. 353.

[27] Классика и мы. С. 185.

[28] Кожинов о русской литературе. М., 1991. С. 310.

[29] См. об этом: Типология стилевого развития. М., 1976.

[30] Размышления… С. 296. Ирредукционистский подход, определяемый идеями «ценности» и «целостности» художественного произведения, неоднократно декларировался П. Палиевским (например, Пути реализма. Литература и теория. М., 1974). Он был реализован в большинстве работ этого литературоведа, в том числе в книге «Русские классики». Изданная в 1987 г., она содержала идеи, высказывавшиеся исследователем в два предыдущих десятилетия, и методологически была ориентирована на доказательство неадекватности материалу классической литературы принципов анализа, выработанных формальной школой в 1920-е гг. В «Русских классиках» автор, оговорив «формальную неточность» своей установки на целостное видение предмета, тем не менее, настаивает на правомерности ее использования, ибо, по его мнению, только в этом случае можно выявить подлинную значимость («высоту») классических ценностей: «”Высота” передает положение произведения в движении истории. Это точка, откуда видно вперед и назад, которая охватывает сразу многое, заключает в себе, – чего не видят, споря, другие: „высокая литература”» ( Русские классики. М., 1987. С. 32-33).

[31] Сахаров Вс. Логика культуры и судьба таланта // Вопросы литературы. 1980. № 9. С. 184.

[32] Классика и мы // Москва. 1990. № 3. С. 191.

[33] Указ. соч. С. 59.

[34] «Классика» и «современность» // Литературный пантеон: национальный и зарубежный. М., 1999. С. 33.

[35] Классика и мы. С. 191.

[36] Там же.

[37] Великое творчество…; «Я грудью шел вперед, я жертвовал собой…» Юрий Селезнев // Режим доступа: http://www. russkoekino. ru/books/teacher/teacher-0005.shtml. См. также – в развитие упомянутого сюжета – о противодействии канцлера Нессельроде (Кожинов . М., 1988). Селезневым версия гибели изложена Н. Бурляевым, познакомившимся с критиком в 1984 г. в период обдумывания замысла фильма «Лермонтов». По свидетельству режиссера, идеи Селезнева оказали на него существенное влияние. См.: Указ. соч.

[38] См. также реплику С. Небольсина об открытии В. Кожиновым тайных механизмов длительной идеологической войны против России (Вадим Кожинов в интервью.., С. 546-548).

[39] См.: Вадим Кожинов в интервью… С. 373

[40] Указ. соч.

[41] Классика и мы // Москва. 1990. № 3. С. 188.

[42] Лобанов . М., 1979. С. 73. См. также переосмысление репутации героев-радикалов (Марка Волохова), запечатленных русской классикой: Солоухин и художник. М., 1979. С. 15.

[43] Лобанов и внешнее. М., 1975. С. 7. См. также об этом: Чалмаев // Молодая гвардия. 1968. № 9. С. 259-289.

[44]Одной из первых на деиндивидуализирующие и десубъективирующие тенденции в традиционалистской критике обратила внимание И. Роднянская в рецензии на книгу П. Палиевского «Пути реализма» (1974), которая в целом оценивалась ею весьма высоко. См.: Движение литературы. В 2 т. М., 2006. Т. II. С. 452-454.

[45] Лобанов мещанство // За алтари и очаги. М., 1989. С. 34-49.

[46] Лобанов и внешнее. С. 18.

[47] Классика, после и рядом… С. 101.

[48] См. выпады против героя «исповедальной» и «городской» прозы в статьях: Времен возвышенная связь. М., 1969. С. 3-33; Ланщиков . М., 1989. С. 23, 41, 58-59; Лобанов о литературе и жизни. М., 1982. С. 56-104; Семанов Родины. М., 1977. С. 88-89.

[49] «Начало 60-х годов ознаменовалось в нашей литературе крайним возбуждением, отразившим в известной мере общую ситуацию времени. … характерным можно считать общий пафос. <…> И таким пафосом стал пафос отрицания: отрицались преемственность поколений, роль традиций, культурное наследие прошлого, правда, в основном недавнего…» ( Избранное… С. 104).

[50] Времен возвышенная связь. С. 11-12, 17-18.

[51] См. об этих процессах: Унаследованный дискурс. Парадигмы сталинской культуры в литературе и кинематографе «оттепели». СПб., 2008. С. 210-222.

[52] Возможно, эти упреки в адрес классической литературы являются эхом идей , чье наследие в конце 1960-х – 1970-е гг. активно осваивалось представителями национально-консервативного лагеря. См. свидетельство М. Лобанова о чтении им в конце 1960-х гг. произведений Розанова: В сражении и любви. С. 182.

[53] Лобанов о литературе… С. 177.

[54] Там же. С. 185.

[55] Там же. С. 197.

[56] Знаковыми для своего движения (и получившими, кстати, наибольший резонанс среди критиков и читателей) традиционалисты считали вышедшие в серии «ЖЗЛ» на излете 1970-х и в начале 1980-х гг. романизированные биографии , развитием взглядов которого представлялась им их собственная идеологическая программа, и писателей с ярко выраженным классическим типом художественного сознания, чутких к «положительным» сторонам национальной жизни и не скомпрометировавших себя ни западничеством, ни либерализмом – и (см.: Островский. М., 1979; Гончаров. М., 1977; Достоевский. М., 1981). Официальные советские идеологические инстанции бдительно усмотрели в этих работах вызывающее нарушение традиционных интерпретативных схем произведений русской классики, заданных еще суждениями канонизированных в советский период в качестве предтеч марксистско-ленинской эстетики и (см., например, имплицитно отсылающую к А. Григорьеву статью М. Лобанова «За творческое отношение к русской классике» (1980), где исследователь призывает не сводить классику к пафосу обличения и видеть в ней «поистине плод исторической жизни народа, … откровение его великих сынов» ( В сражении и любви… С. 204)). Общим для авторов-«неопочвенников», печатавшихся в «ЖЗЛ», было стремление ретроспективно легитимировать консервативную традицию: ввести в широкий обиход, учитывая массовый характер издания, ряд знаковых имен (например, М. Погодин, А. Григорьев и др.), восстановить их репутацию, познакомить читателя с консервативным видением основных идеологических коллизий XIX в. и, наконец, актуализировать консервативный опыт для оценки современных процессов. Естественной реакцией со стороны власти были критические выступления в партийной печати и обсуждение писательских биографий из серии «ЖЗЛ». В ходе последнего (см. Книги о русских писателях в «ЖЗЛ» // Вопросы литературы. 1980. № 9. С. 179-251) также были затронуты романизированные биографии , , и (см.: Гоголь. М., 1979; Державин. М., 1977; Писарев. М., 1976; Герцен. М., 1979). Причем два последних издания, судя по всему, были упомянуты с целью создания иллюзии непредвзятого отбора книг для обсуждения, в ходе которого практически не упоминались. «Державин» Михайлова в основном критиковался за чрезмерную «беллетризированность», а вот автора «Гоголя» обвинили в забвении принципов историзма и в субъективизме (причина – глава, где Золотусским реабилитировалась позиция Гоголя в споре с Белинским по поводу «Выбранных мест из переписки с друзьями»).

[57] Указ. соч. С. 11.

[58] Указ. соч. С. 126.

[59] Риторика реакции: извращение, тщетность, опасность. М., 2010. С. 20-21.

[60] Указ. соч. С. 126.

[61] Там же. С. 199.

[62] Интересно, что близкие смысловые обертоны содержатся в фильме Н. Михалкова «Несколько дней из жизни » (1979), автор которого наиболее серьезной для современного человека считал «опасность штольцевщины» (см. обсуждение этого аспекта фильма: Несколько дней из жизни… // Литературная газета. 1980. – 28 мая. С. 8). «Зритель тех лет, – полагает современный исследователь, – немедленно узнавал в Штольце тип энергичного, “пробивного”… карьериста и потребителя, благополучно сосуществующего с “социалистической моралью”» ( Книжное кино. Экранизация литературных произведений (1968-1985) // После Оттепели: Кинематограф 1970-х. М., 2009. С. 94).

[63] 198.

[64] Там же. С. 195.

[65] Там же. С. 201.

[66] Там же.

[67] Данный тезис сводится к следующему: изменения приведут «к последовательности неприятных событий, отсюда следует, что движение в предложенном … направлении опасно, опрометчиво и нежелательно» ( Указ. соч. С. 94).

[68] См. о сущности и функциях канона: Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М., 2004. С. 129-130.

[69] Кожинов о русской литературе. С. 94.

[70] Об этом пишет Я. Асман со ссылкой на идеи Н. Лумана. См.: Указ. соч. С. 133.