К проблеме традиционалистской рецепции классики в «Долгие 1970-е» (стр. 1 )

Институт русской литературы (Пушкинский Дом)

К ПРОБЛЕМЕ ТРАДИЦИОНАЛИСТСКОЙ РЕЦЕПЦИИ КЛАССИКИ

В «ДОЛГИЕ 1970-е»

УДК 82.09

Постоянные апелляции к традиции русской классической литературы[1], как, впрочем, и ставшая почти ритуальной в «долгие 1970-е» констатация того факта, что вне этой традиции невозможно осмысление современных проблем – одна из отличительных черт позднесоветской культуры. В годы «застоя» классика со всей наглядностью продемонстрировала свою универсальность, словно подтверждая верность наблюдения: «Классика всегда определяется тем, для чего ее используют»[2]. Всем необходимая, она казалась способной ответить на вопросы и запросы, исходившие от противоположно ориентированных социальных и идеологических групп. Сама несменяемость авторитетов, составлявших классический пантеон, подчеркнутая регулярностью празднуемых юбилеев, продуцировала смыслы, коррелирующие со столь важной и утешительной для власти идеей стабильности существующего социального порядка, однако одновременно нравственные и экзистенциальные ценности классики являлись опорой для фрондирующих групп советской интеллигенции, отыскивавших в классике поучительный опыт «тайной свободы».

Характерный для 1970-х годов «разговор о классике» был инициирован советской интеллигенцией в ситуации внутренне для нее дискомфортной «массовизации» общества и культуры. Именно для интеллигенции, которая ощущала себя хранительницей «нравственных устоев» и претендовала на объяснение ключевых символов национальной культуры, идея классики имела повышенную значимость, ибо позволяла оставаться держателем символического капитала, создавала основу для поддержания коллективной идентичности посредством выявления своего отношения к «Культуре», «традиции», ассоциируемым в данном контексте с классикой (полюс «вечного»), и к новациям, определившим современный контекст бытования классического наследия, – НТР и массовой культуре (полюс «текущего»). Доминирование классики в публичном культурном пространстве 1970-х поддерживало привычную – иерархическую – структуру культурной коммуникации, внутри которой компетентными толкователями (гуманитарной интеллигенцией) осуществлялась трансляция массовому потребителю необходимых для его социализации смыслов, кумулированных классическим наследием. Неудивительно, что в признании всеобщей значимости отечественной классики были едины тогда и традиционалисты, и «новаторы». Базовый тезис доклада П. Палиевского, с которым он выступил в ходе дискуссии «Классика и мы» (1977) – «не столько мы интерпретируем классику.., сколько классика интерпретирует нас»[3], вызвал единодушное согласие практически у всех, кто бурно оппонировал друг другу в ходе сопровождавшегося скандалами заседания[4]. «Опора на нравственный авторитет классики, аргументация от традиции»[5] (курсив автора. – А. Р.), по определению , стали интеллектуально-эстетическими приоритетами 1970-х гг., а неизбежные издержки «классикализации» культуры этого периода в иронической формуле суммировал Ст. Рассадин: «трепет перед классикой стал такой же модой, как прежнее отрицание ее»[6].

Безусловно, активная заинтересованность классикой должна рассматриваться в контексте знаковой для «долгих 1970-х» реабилитации традиции: «Эпоха социально-политического „застоя”, – утверждает современный исследователь, – была в этом смысле эпохой глубокой обеспокоенности истоками»[7]. В «реставрационных тенденциях и процессах музеизации представлений о культуре»[8], в число которых включается и упомянутая ее «классикализация», нашла выражение, по наблюдению Б. Дубина, перефокусировка обновленной в 1970-е гг. «легенды власти»: «Фактический отказ от идей „светлого будущего”, „построения коммунизма при жизни нынешнего поколения”, т. е. от реликтов миссионерского утопизма, идеологического фанатизма пореволюционной эпохи и ее позднейших мифологизаций, принял форму утверждения (столь же идеологизированного, но по-другому) „настоящего” и его проекций в „прошлое”»[9]. Вводя определения «развитой социализм», власти давали понять, что «построение коммунизма больше не входит в повестку дня», и тем самым сигнализировали о своем переходе на консервативные позиции[10]. Дискурс устойчивости, нормализации, продуцируемый и поддерживаемый институтами позднесоветского социума, вполне соответствовал и существующим со стороны масс ожиданиям: общество приходило в себя после экстремального напряжения сталинской мобилизации, войны, послевоенной разрухи, постепенно росло благосостояние, оформлялись потребительские интересы, появились возможности выезжать за рубеж (прежде всего в «страны народной демократии», но не только) и знакомиться с иным образом жизни, широко доступным стало высшее образование и более доступным обладание техническими и бытовыми новинками.

Для реализации наконец-то открывшейся возможности «пожить для себя», требовалась устойчивая и хотя бы относительно предсказуемая ситуация общественного развития. Очевидно, что в условиях возрастания ценности стабильности (как для власти, так и для населения) консервативные умонастроения, связанные со стремлением удержать в функциональном состоянии сформировавшиеся социальные институты, сложившуюся систему символов, зафиксировать существующие символические границы, отражали сложившуюся конъюнктуру. «Традиция» [11] тогда превратилась в бесспорный культурный капитал, за обладание которым стоило побороться. Престижной и открывающей довольно широкий спектр возможностей стала и позиция «наследника», «преемника», на «освящение» которой активно работали литературоведы, критики и публицисты традиционалистской ориентации[12] – , , и др.

Обращение традиционалистов к литературной классике, функционирование которой в социуме изначально базируется на ее способности репрезентировать систему символов, транслирующих «ядерные» значения культуры), в каком-то смысле было предопределено. Специфика традиционалистской рецепции классического наследия в «долгие 1970-е» и будет выявлена в этой статье. В связи с этим добавлю, что поколению, родившемуся в 1925-1935 гг. и составившему ядро национально-консервативного лагеря в 1970-е[13], памятен был прецедент, связанный с канонизацией классики и ее использованием властью в качестве легитимирующего ресурса и инструмента создания массовых этноцентристских настроений – сталинское «воскрешение» классики[14]. Возможно, что именно эта «технология» обращения с культурной традицией стала своего рода моделью, на которую впоследствии они более или менее сознательно ориентировались в стремлении сделать классику инструментом общественной консолидации и мобилизации. Хотя, безусловно, только к этому намерению консервативную интерпретацию классики свести нельзя. Не менее важной, нежели обнаружение в русской классике консервативно-государственнических интенций, оказалась экспликация ее «национальной специфики» (для обоснования своеобразия русской «культурной формации», «русской цивилизации», пользуясь более поздним определением) и, по возможности, блокировка тех социокультурных изменений, которые «неопочвенники» связывали с модернизацией и концептуализировали как негативные. В этом смысле традиция, отождествляемая ими с конститутивными свойствами национальной культуры, активно осуществляла одну из своих ключевых функций – создавала «иллюзию иммунитета перед переменами»[15]. Однако обращение к традиции предполагало и мобилизующий эффект. Настаивая на том, что традиция задает внятную и верную систему ориентиров в настоящем, ее адепты-«неопочвенники» уверяли, что она определяет и высокую планку современных притязаний ныне ущемленной этно-социальной группы, которая, опираясь на прошлое, должна исправить существующее положение дел. Следуя логике национально-консервативных кругов, постоянно мобилизованное состояние социума во многом обосновывается самим фактом признания ценности традиции: если традиция концентрирует главные ценности отечественной культуры и тем самым являет ее «национальное своеобразие», то именно она окажется объектом идеологической атаки со стороны противника – либерально-космополитических сил, и потребует защиты.

Опосредованно повышению мобилизационного тонуса способствовало и использование традиционалистами классики в качестве ресурса, стабилизирующего существующую систему посредством компрометации процессов дифференциации и усложнения (последние трактовались как грозящая дисфункцией утрата целостности социального организма). Отсюда интенсивная эксплуатация консервативной критикой закрепленных за классикой смыслов, связанных с семантикой «целого», «общезначимого», «объединяющего» (реализация константной для классики функции социальной интеграции). Акцентируется взгляд на классику как на «народную культуру высоких образцов»[16], иначе говоря, искусство, синтезировавшее народную и дворянскую культуры. Ее родоначальник Пушкин предстает «консолидатором, великим объединителем», сформированным эпохой, когда народ и дворянство были слиты воедино («отсюда гармония духа … единство его национального и государственного мировосприятия…»)[17]. Классика – «совершенное», не знающее спецификации читательских групп искусство, обращенное к «совершенному» же читателю – «народу» («народ» в данном случае – идеологическая конструкция идеальной целостности, возникающая в результате проекции идеи классики в область адресата). Думается, настойчиво и повсеместно манифестируемую традиционалистами «народность» русской литературной классики следует понимать именно как ее способность репрезентировать «целое» (то есть апеллировать ко всем, невзирая на культурный и социальный статус)[18].

В общем, в классике традиционалистами «гипостазируется традиция»[19], по поводу несомненной ценности которой в 1970-е гг. был достигнут консенсус. Не случайно, имевшее программное значение для консервативного лагеря утверждение классики в качестве главного инструмента навигации в бурном потоке современности базировалось опять же на метафорике «нормализации» и «выздоровления»: 1970-е гг. квалифицировались как «опамятование», «возвращение к корням», замедление движения[20], необходимые для осмысления произошедшего и собирания сил после краха сциентистских утопий и социально-политического прожектерства, как обращение после недавних заблуждений к тому, что незыблемо – к традиции отечественной культуры. «С полок книжных магазинов, – описывал современную культурную ситуацию Ю. Селезнев, – исчезли классики, словари, произведения многих современных писателей не залеживаются более нескольких часов. И не только сами произведения. Книги о жизни и творчестве Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, Шолохова пользуются спросом далеко не у одних специалистов. Объяснять все это только модой… было бы легкомысленно и несправедливо»[21]. Стремительно раскупавшиеся издания «классиков и современников» свидетельствовали, по его мнению, о «поистине всенародном интересе к культуре, к классическому наследию, к истории»[22].