По ветрености молодых лет (стр. 2 )

В связи с преобладающим в критике социально-классовым подходом главным действующим лицом повести раз и навсегда был определен Самсон Вырин (что вполне справедливо), образ которого был проработан до последних тонкостей, но почему-то с одним уклоном: чтобы показать, какой он, в сущности, жалкий, недальновидный. Не понял, де, Дунина счастья. Да и спился. В общем, «маленький человек», что с него взять. Туда ему, дескать, и дорога. Жалко, конечно, но Дуню жальче. Она вон какая: богатая, красивая. Это и выносится со школьной скамьи в большую жизнь.

Берусь доказать, что Пушкин не имеет к этому никакого отношения. И начну с того образа, которому повезло меньше всех – с Авдотьи Самсоновны Выриной, «бедной Дуни». Она у комментаторов как пешка, куда хочу туда и ставлю. А ведь Дуня – вполне самостоятельная личность. Эта определяющая черта ее характера, так же как хозяйственность, домовитость, указывают на то, что матери она лишилась рано и уже давно находится на отеческом попечении. Потому что мать никогда не позволила бы Дуне трех вещей:

-  постоянно вертеться около проезжающих и вступать с ними в разговоры;

-  целоваться с незнакомцами;

-  раскатывать с чужим мужчиной в кибитке на глазах у всей деревни.

С этим было строго. Девушку берегли от греха и дурной молвы (неизвестно, от чего больше). Ведь молва могла испортить репутацию так, что не отмоешься. Недаром Лиза в комедии Грибоедова говорит Софье: «Грех не беда, молва не хороша».

Вольность в обращении, которую с молчаливого согласия отца позволяет себе Дуня, целиком следствие отсутствия материнского дозора.

Действие ее поразительной красоты на окружающих (уточним, проезжающих по тракту), сделало ее «маленькой кокеткой», а практика общения с разнообразным, по преимуществу чиновным и обеспеченным людом, «девушкой, видевшей свет», то есть, не робкого десятка, думается, умеющей поддержать разговор на общие темы: погода, дорога, домашнее хозяйство. Ведь Дуня нигде не училась, и в доме нет ни одной книги, кроме смотрителевой почтовой, куда он записывает подорожные. Пушкин непременно отметил бы книги в подробном описании интерьера станции, но нет – он вполне мещанский: бальзамины в горшках, немецкие картинки, пестрая занавеска, самовар.

Дуня православная девушка, у нее есть крестная мать (не один смотритель страдал от ее бегства), она ходит к обедне по воскресеньям.

Правда, события впоследствии разыгравшиеся, показывают, что религиозность Дуни носит, скорее, бытовой характер: 13 лет понадобилось ей, чтобы осознать свою вину перед отцом и ощутить потребность в покаянии. Трудно представить, чтобы, живя в Петербурге, она ходила на исповедь. Любой священник наложил бы на нее епитимью и потребовал изменить свою жизнь.

Дуня ласкова в обращении, добра и заботлива. Эти качества проявляются и при мнимой болезни Минского.

Описание ухода Дуни за «больным» Минским дано в последовательно объективном, лишенном сантиментов со стороны героини тоне, в нем преобладают одни глаголы (обвязала, села, не отходила, подносила).

В тексте повести нет ни единого намека, что Дуня влюбилась в гусара с первого взгляда. История его пребывания в доме смотрителя под маской мнимого больного лишена каких-либо намеков на это: совершенно нейтральная лексика. Дуня – добросовестная сиделка, не более. Об этом говорит и то, что на предложение Минского прокатиться в кибитке «Дуня стояла в недоумении»: она совершенно не мыслила продолжать знакомство с гостем. Девушка «собиралась к обедни». Стало быть, вопрос о побеге решился в кибитке. Что Минский наговорил ей там?

Да ничего особенного. Например: «Со вчерашнего вечера участь моя решена: быть любимым вами или умереть. Мне нет другого выхода» – начало письма Анатоля Курагина Наталье Ростовой, которая в тот момент лишь на два года старше Дуни. Юную девушку соблазнить не трудно, знай шепчи: «Женюсь, люблю, «будешь ты ходить в шелках, нарядных пестрых башмачках» (Р. Бернс), да угрожай самоубийством. Вот, вероятно, почему Дуня «всю дорогу плакала, хотя, казалось, ехала по своей воле».

Далее мы встречаем героиню в сцене, пленяющей сердца критиков до такой степени, что все они утверждают: Дуня достигла предела счастья.

«Дуня, одетая со всей роскошью моды, сидела на ручке его кресел, как наездница на своем английском седле. Она с нежностью смотрела на Минского, наматывая черные его кудри на свои сверкающие пальцы...

Никогда дочь его не казалась ему столь прекрасною: он поневоле ею любовался». Отметив слово «поневоле»: Самсон Вырин прекрасно знает цену этой красивой картинки. Из всех комментаторов повести один лишь человек осмелился назвать все вещи своими именами: учитель Калининградского морского колледжа . Она первая употребила слово «содержанка» и обоснованно доказала в своей статье «Эта повесть – о потере человеком доброго имени» намеренность пушкинского педалирования этой стороны Дуниного положения: «На положение Дуни Пушкин даже не намекает – он всячески подчеркивает его. «Заблудшую овечку» – свою дочь – хочет вернуть в дом Вырин. «Что с возу упало, то пропало, отдайте мне... бедную мою Дуню, ведь вы натешились ею, не погубите же ее понапрасну». Что же такое с «возу упало», чтобы пропасть насовсем? Дунина человеческая (я бы уточнила – девичья) честь».

Потеря девушкой чести в эпоху Пушкина была потерей будущего, честного имени, уважения окружающих.

О судьбе Дуни Ильинская пишет, что это «судьба женщины – красивой приятной игрушки, зависящей от характера, настроения, наконец, капризов своего содержателя. И со временем такая жизнь нередко превращалась в жестокую... душевную пытку».

Это мы и увидим, если снимем розовые очки: на ручке кресел сидит красивая игрушка.

Последующий эпизод вообще странен. Прошел месяц, как Дуня стала любовницей Минского. Она полюбила своего соблазнителя, это ясно. Но ведь это не причина падать в обморок при виде отца, не тирана, не самодура, а любящего отца, которого и сама она любила. Естественней было кинуться к отцу с криком: «Папенька! Дорогой! Я счастлива! Прости, прости меня!» «Ах! – и зарыдали оба». («Сказка о мертвой царевне и семи богатырях») Но нет – крик, обморок.

Объясняется все просто. Дуню просветили, что по закону за ее увоз бравому ротмистру полагается уголовный суд и тюрьма, а ей – отъезд домой под конвоем. И просветил ее никто иной, как Минский. Больше-то некому. Из-за него она кричала, за него боялась.

Образу Минского повезло больше. Хотя все в нем лежит буквально на поверхности, критики дружно взялись докапываться до психологических глубин нрава бравого ротмистра, находя в нем проблески благородных чувств и намерений. Все это иначе как самообольщением не назовешь. Пушкин поставил этому диагноз еще в «Евгении Онегине»: «Порок любезен, и в романе, и там уже торжествует он».

Он любит Дуню? Если бы любил, обвенчался бы с ней в первой попавшейся церкви, или, прибыв домой, испросив благословения родителей, явился бы к Вырину с предложением. Так поступали благородные люди. Минский же – эгоист, который живет только для удовлетворения своих капризов и лжет как дышит. Не сумев соблазнить девушку в доме отца во время своей мнимой болезни, он крадет ее, по сути, ребенка, за что по законам Российской империи полагался уголовный суд.

Минский из разряда людей, которым ничего не стоит оскорбить слабого, беззащитного, зависимого. На старого солдата с тремя медалями на сюртуке замахивается нагайкой, да и в дальнейшем не церемонится с отцом похищенной девочки, выталкивая его взашей.

Спросите любого из отцов современной восьмиклассницы, кем он назовет взрослого мужчину, растлившего его дочь. Прогнозировать ответ нет нужды.

Обратной стороной грубости по отношению к беззащитному всегда является трусость, и Минский в этом смысле не исключение. Иначе почему бы он робкому, несчастному Вырину бросает совершенно непонятные слова: «...что ты за мною всюду крадешься, как разбойник? или хочешь меня зарезать?..» Это просто немыслимо: представить старого смотрителя с ножом, крадущимся. И почему «повсюду»? Между 2-мя встречами героев проходит 2-а дня, встречи носят очень краткий характер, Вырин в обоих случаях в униженном положении.

Что крадется за Минским, становится ясно, если перестать воспринимать его поступок как сюжет для оперетты. Похищение человека на Руси издавна считалось тяжелейшим преступлением.

По Соборному уложению царя Алексея Михайловича (1649) было предусмотрено применение смертной казни в отношение виновных в похищении женщин и младенцев. Воинский артикул Петра I 1715 года в главе XXI артикула 187 решал вопрос кратко: «голову отсечь». Позднее Статья 429 Свода законов Российской Империи предусматривала лишение всех прав состояния, наказание кнутом и ссылку на каторжные работы.

Вопрос решился бы в пользу похитителя только в случае непринудительного брака. Но Минский на Дуне не женится и жениться не собирается.

Вообще слова «зарезать», «разбойник» – из лексикона кавказской реальности, с которой обладатель черкесской косматой шапки наверняка был знаком, если не по своему личному опыту, то по рассказам товарищей по службе. Ведь за увод кавказской девушки обидчика ждал нож. На Кавказе с этим не церемонились и не разбирали чинов и рангов, потому что знали, чем кончались такие приключения для самих девушек: это прекрасно показал в «Бэле».

Литературные подтверждения вообще более внятны сердцу филолога.

Вот повесть «Старые годы в селе Плодомасове», действие одного из эпизодов которой происходит в 1748 году. Она ярко живописует, как три отряда драгун под предводительством губернатора скачут выручать 15-летнюю Марфу Андреевну Байцурову, дочку захудалого помещика, которую с целью женитьбы похищает богатый боярин Никита Юрьевич Плодомасов, самодур, разбойник, содержатель крепостного гарема. Интересно, что спасатели заранее берут с собой кандалы.

Повесть эта в творчестве Лескова непопулярна и легко догадаться почему. Сказывается, во-первых, привычка критики поносить Российскую Империю, называя ее «тюрьмой». Никаких прав у людей там, дескать, не было. Закон никого не защищал. Второе – в повести изображена мудрость родителей, распоряжающихся судьбой дочери. Богатому развратнику, посватавшемуся к ее дочери, мать отвечает: «...во-первых, ты для нас, мелких сошек, не пара; а, во-вторых, ты моего мужа, а ее отца, на пару лет старше будешь; а, в-третьих, скажу тебе, что на место твоих подлых женщин, на те же пуховики, я свою дочь класть не намерена, и чести девству ея в твоей любви нисколько не вижу».