По ветрености молодых лет (стр. 3 )

Лесков выразил в этих словах манифест традиционной русской семьи, не будь которой, не было бы и России как таковой.

Откроем «Войну и мир», 2 том, эпизод похищения Наташи Ростовой Анатолем Курагиным.

В решительный момент циник Долохов вдруг обращается к Анатолю с предложением бросить «все это»:

Я тебе помогал, но все же я тебе должен правду сказать: дело опасное и, если разобрать, глупое. Ну, ты ее увезешь, хорошо. Ведь разве это так оставят? Узнается дело, что ты женат. Ведь тебя под уголовный суд подведут...

Долохов знает, что говорит. С браком в Российской империи шутить не полагалось, и никакая родовитость от закона спасти не могла. А то что Наташу похищают не для брака, Долохову ясно. В случае законного разбирательства, он тоже попадал под суд как соучастник. А денег, в отличие от Анатоля, у него не было.

Нравственная же сторона вопроса выражена словами Пьера Безухова:

– Вы не можете не понять, наконец, что, кроме вашего удовольствия, есть счастье, спокойствие («покой и воля», по словам ) других людей, вы губите целую жизнь из того, что вам хочется веселиться. Забавляйтесь с женщинами, подобными моей супруге, – с этими вы в своем праве, они знают, что вы хотите от них, они вооружены против вас тем же опытом разврата, но обещать девушке жениться на ней... обмануть, украсть... как вы не понимаете, что это так же подло, как прибить ребенка или старика!..

И поняв, что его призывы напрасны, Пьер роняет: «О, подлая, бессердечная порода!» Точная характеристика Минского.

Но критики все равно находят аргументы в защиту этого героя: он, де, кается («виноват перед тобою и рад просить у тебя прощения»). Правда, чтобы убедиться в этой радости и готовности, Вырину пришлось проделать пешком путь от станции до Петербурга по зимней дороге и через минуту после этого счастливого мгновения оказаться на улице со смятыми ассигнациями за обшлагом рукава в уплату дочерней чести. Так что цену этой радости подсчитывать не будем. А вот цену чести Дуни может подсчитать любой желающий, решив небольшую вероятностную задачку. Вот ее диапазон: 35-70 руб. Не густо-с. Не так уж Минский и богат. Видимо, от выигрыша до выигрыша. А чтобы мы не обольщались, несколько цифр для сравнения. 25 рублей стоит Минскому визит доктора. Конечно, это переплата, подкуп, но не намного, ведь рядом свидетель, Самсон Вырин, он может что-то заподозрить. Тому же служит намеренное уточнение рассказчиком повести цены поездки к смотрителю – 7 рублей, повторенное дважды, последний раз в конце, чтобы не забыли.

Во всех сценах, кроме мнимой болезни, Минский раздражен, мрачен, задумчив или взбешен. Одну из причин угадать нетрудно. Люди, подобные Минскому, привыкшие бездумно тратить деньги на удовлетворение своих прихотей, как правило, находятся в постоянном недостатке материальных средств. Спросят: а Дунина роскошь, квартира? Отвечу: в Петербурге почти все представители дворянского сословия жили в долг. Не миновала такая учесть и Пушкина. Уйдя из жизни, он оставил после себя несколько десятков тысяч рублей долга, оплаченного, кстати сказать, Николаем I.

И заметим, нигде в тексте нет ни прямого, ни косвенного указания на то, что Минский любит Дуню, что он хотя бы нежен с ней. Исключение одно: «в знак благодарности слабою своей рукою пожимал Дунюшкину руку». Это все. И на том, как говорится, спасибо. Как мало надо женскому сердцу!

Соловьев в 1972 г. взялся снимать своего «Станционного смотрителя», ему этого не хватило. Он заставил героев и в снежки играть, и долгими взглядами обмениваться, понимая, что доказательств любви Минского маловато. Фильм, как почти все фильмы по произведениям , заново придуманный, вполне в духе традиционной критики.

И Дуне не дашь 15 лет, и бродит она бледной тенью по станции, более походя на Татьяну Ларину. А уж Минский в исполнении Н. Михалкова – просто «и ваши кудри, ваши бачки», эдакий разочарованный эмансипэ, добро пожаловать на Сенатскую площадь.

Эпизоды 2-х приездов рассказчика к смотрителю следуют один за другим. Разделяет их один абзац, венчающийся фразой, не замеченной никем из комментаторов.

«Прошло несколько лет...

Мысль о смерти того или другого также мелькнула в уме моем, и я приближался к станции *** с печальным предчувствием.»

Почему? Если предположение о смене смотрителя и замужестве Дуни вполне естественны (ведь Дуне уже 17-18 лет, самое время), то мысли об их смерти на первый взгляд совершенно не обоснованны (ведь иначе Пушкин упомянул бы или об эпидемии, или о природной катастрофе). Думается, Пушкин не мог написать это случайно. По всей видимости, идиллическое бытие отца и дочери в «тихой обители», счастливое и безмятежное, не вязалось с его убеждением о невозможности счастья «на свете»... («На свете счастья нет...»)

Жизнь должна была вторгнуться в «тихую обитель», испробовать героев на излом. Кто же достойнее вышел из поединка с бедой? А что это была беда автору ясно (в отличие от комментаторов), потому что отныне героиню драмы он будет называть не иначе как «бедная Дуня». У читателей того времени еще на памяти была «бедная Лиза», соблазненная и брошенная дворянским сыном простая девушка. Эпитет «бедная» употреблялся по тем временам в отношении падших по неопытности девушек. Только у Лизы путь был короче – до пруда. Дуня же испила горькую чашу раскаяния до дна.

Читая критическую литературу о «Станционном смотрителе», замечаешь, при некоторой вариативности текстов, одно общее для всех авторов место, которое хочется назвать «магия кареты». Можно что угодно предполагать о чувствах Дуни, о судьбе Дуни, но лишь речь заходит об эпилоге, тут различий никаких: Дуня обрела счастье. Такова магия «кареты в шесть лошадей». При таком атрибуте быта невозможно быть несчастной.

В связи с этим вернемся к началу повести, конкретно, к описанию интерьера станции, мимо которого не проходит никто из комментаторов – к немецким картинкам с историей блудного сына. Изображение странствий блудного сына в бюргерско-протестантской транскрипции навевает невольную мысль о том, какую трансформацию претерпела христианская традиция в эпоху зарождения и роста атеистического мышления. Притча представлена поверхностно, содержание ее сведено к внутрисемейному родственному конфликту, мистический и философский смысл утрачен. Тогда как в евангельской притче отец – Бог, сын – грешник. Ирония Пушкина в описании страданий сына: в рубище, но в богатой треуголке, легко накладывается и на перечисление свидетельств Дуниного благополучия: карета, шестерка лошадей, кормилица, моська. Вот она, треуголка просвещенного века. Недаром многие комментаторы чувствуют, что в них есть что-то игрушечное.

Мы видим, что Дуня богата, и только. Быть богатой не значит быть счастливой. Богатство всего лишь основа комфорта, тогда как и в комфорте можно быть несчастным. Примеры множить нет необходимости, достаточно вспомнить Евгения Онегина.

Пушкин всю жизнь стремился к материальной независимости, чтобы спокойно творить, но у него и мысли не было называть богатство счастьем. Более того, он вообще не видел возможности торжества счастья в жизни:

На свете счастья нет.

Но есть покой и воля.

Покой он надеялся обрести в обители «трудов и чистых нег». Почему чистых? Потому что они не вызывают угрызений совести.

Есть ли у Дуни покой?

Если дочь может быть покойна, 13 лет не думая о единственном в мире родном человеке, не имея представления, жив он или умер, то она чудовище. Думается, покоя у Дуни нет.

Есть ли у Дуни воля, т. е. возможность поступать по желанию? Тоже нет. «Неволю девичью» (жизнь с отцом, ничем ее не ограничивавшим) она сменила на неволю содержанки в буквальном смысле слова «без права переписки». 13 лет она не ищет контакта с отцом, что через некоторое время предприняла бы любая женщина, хоть украдкой, хоть тайком. Значит, запрет был наложен железный, под угрозой разрыва.

У Дуни даже нет возможности быть собой. Она лишена биографии. Отправляясь на кладбище, она говорит детям: «Сидите смирно». Т. е. о дедушке они не имеют права знать. Она человек без корней. Какой уж тут покой, какая воля.

Но «магия кареты» столь очаровывает комментаторов, что если додумывается до «венчания», то другие и кривого рыжего мальчишку, рассказчика эпизода о Дунином приезде, объявляют вестником Божьим (устами, де, младенца глаголет истина), тогда как Пушкин и его, и его мать, «толстую бабу», «жену пивоварову» изображает в комическом, фарсовом ключе.

Никто почему-то не замечает, что Дуня со всеми своими атрибутами внешнего благополучия внедряется в унылый до слез пейзаж, при описании которого кладбищенская терминология встречается почти в каждом предложении. Спорный апофеоз.

На наш взгляд, каждая деталь эпилога утверждает только то, что Дуня безнадежно несчастна. Об этом говорит вся обстановка ее неожиданного приезда.

Мы узнаем из слов рассказчика, что станция, над которой начальствовал смотритель, уничтожена. Чтобы попасть туда, он берет «вольных лошадей». Если бы Дуня собралась в дорогу обстоятельно, сведения об этом ей мог дать любой ямщик, любой почтовой служащий. К тому же тракт заброшен, ехать по нему можно только целенаправленно, а не проездом.

Если приезд героини – демонстрация ее семейного счастья, в карете должен был бы быть ее супруг или лицо мужского пола, его заменяющее. Ни один уважающий себя муж в XIX веке не отпустил бы жену с детьми, едущую в неизвестном направлении.

Дуня везет детей, причем один из них годовалый с кормилицей (деталь точно подмеченная ) Везти годовалого ребенка со всем комплексом проблем этого возраста по запущенному тракту с угрозой убиться всей компанией (что на запущенном тракте не проблема), простыть на сквозняке, подцепить заразу ребенку или кормилице, – это надо было иметь причину из ряда вон выходящую.

Молодая, цветущая женщина («прекрасная барыня») при трёх детишках тащит с собой ещё и моську, которую надо кормить и выгуливать. На первый взгляд, деталь может показаться смешной и довод неубедительным, но именно моська ярче всего свидетельствует о духовном одиночестве Дуни. Мосек заводили пожилые или одинокие дамы, страдающие от невнимания близких и окружающих. Вспомним Хлёстову из комедии «Горе от ума»:

От скуки я взяла с собой

Арапку девку и собачку.