По ветрености молодых лет
(к вопросу нетрадиционной трактовки
повести
«Станционный смотритель»)
Два чувства дивно близки нам –
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
Животворящая святыня!
Земля была б без них мертва,
Как (без оазиса?) пустыня
И как алтарь без божества
Если блудный сын воротится в дом,
Он воротится днем,
Если в дом воротится блудная дочь,
Она воротится в ночь.
Дочерь тем же пройдет путем,
Но она-то придет с дитем.
Инна Кабыш
Повестям Белкина повезло в одном отношении: их можно читать в любом возрасте. Чего не скажешь о критике: они либо обходятся вниманием (в книгах, посвященных всему творчеству А. Пушкина), либо трактуются наспех или односторонне, только с точки зрения отражения в них общественных отношений российской действительности первой половины XIX века. Правда есть стороны, которые разрабатывают досконально – это прототипика и стилистика повестей (в частности, наличие целой системы псевдонимов). Тем не менее, это никак не помогает объяснить необыкновенную притягательность повестей, их живучесть и читаемость. Если бы весь их смысл в идейном и тематическом отношении сводился к изображению реалий далекой эпохи, то они не были бы так актуальны почти 200 лет спустя.
Интересный факт: читая критические статьи о повестях, постоянно обнаруживаешь фактические неточности, относящиеся к тексту и содержанию. Порой создается впечатление, что повесть подвергают анализу, не держа текст перед глазами, по давнему (или недавнему) впечатлению от прочитанного. Это судьба повестей. Всем чего-то в них недостает: критикам, иллюстраторам, экранизаторам. Все стремятся их поправить, дополнить, расширить. Всем мало текста. Тогда как текст в повестях сгущен до такой степени плотности, что каждое слово, каждая фраза – ключ к целой цепочке ассоциаций. Особенно это касается повести «Станционный смотритель», которая из всех выбрана критикой как самая социально острая, и герой которой Самсон Вырин сподобился сомнительной чести стать первым в бесконечной череде образов «маленьких людей» в русской литературе. Об этой повести, по преимуществу, и пишут, опираясь на память (или отсутствие ее).
Пример – книга философа Серебряного века «Мудрость Пушкина». Читаем:
«Хорошенькая Дуня, кокетка, легко дарящая поцелуй проезжему офицеру».
Уточним: не хорошенькая. Хорошеньких много, и если бы Дуня была просто хорошенькая, Пушкин бы так и написал. В повести: «Красота ее меня поразила».
И уж точно не проезжему офицеру, а всего лишь титулярному советнику А. Г., рассказчику истории.
Далее: «Они венчаются, она счастлива, богата...»
Может, и богата, о прочем у Пушкина ни слова. По-видимому, для критика богатство – синоним счастья и законного брака. По нашему времени, возможно, это и актуально, но для старой России не пройдет.
Уж если Марья Гавриловна в «Метели» венчается, то венчается. Пусть не с тем, не важно, – обряд налицо. Кстати, ее венчание формально недействительно, поскольку не записано в церковной книге. Мы помним, что при слове «поцелуйтесь» она падает в обморок, а Бурмин убегает из церкви. Врядли в такой обстановке священник смог бы записать в свой реестр что-то вразумительное. Но для героев не это важно – обряд-то свершен, перед Богом они муж и жена. Почему-то никто из критиков не задумывается в этом смысле над дальнейшим поведением Марьи Гавриловны, в частности, над ее словами Бурмину: «Я никогда не могла быть вашею женою». (Марью Гавриловну критики вообще либо не жалуют, либо игнорируют). А ведь она действительно понимала это, но объясни она причину, окружающие посчитали бы ее слова за бред. Вот подоплека жизни «девственной Артемизы», игры в почитание памяти Владимира, - маски, которые она была вынуждена надеть. Суть же в том, что новый брак невозможен, ибо это святотатство. А с Бурминым почему бы не пококетничать? Сердце-то не камень. Потому она и сидит у пруда «героинею романа», что так по-человечески понятно и простительно. Ее слова: «Так это были вы!» – вздох облегчения женщины, обретшей право на счастье с любимым человеком.
Примеры можно множить, но хватит и одного.
Пушкин создавал «Повести Белкина» болдинской осенью 1830-го года, «на переломе наших лет», когда ощутил потребность искать счастье в «порядке вещей», как до этого искали его все люди в течение сотен лет. Впереди его ждал брак с любимой невестой, к чему он относился необыкновенно серьезно: просил благословение у матери, никогда его не любившей, и у отца, с которым чуть не разорвал отношения в пору Михайловской ссылки, заботился о приданом невесты, налаживал отношения с ее родней, и работал с редким подъемом, надеясь обеспечить себе материальные средства к содержанию семьи. От романтических устремлений молодости он переходил к традиции, укоренялся в вечных ценностях. Недаром о своем браке писал: «Я поступаю как все». То, что это был для него естественный процесс, доказывают «Повести Белкина», которые, по сути, утверждают две простые истины. Первая: гордыня-зло. Вторая: воля родителей, как бы не казалась она несвоевременна, притеснительная, тяжела – воля Провидения.
Для светской литературы того времени, насквозь проникнутой духом века предыдущего, века Просвещения, это было таким вызовом, такой дерзостью, таким «мракобесием», что Пушкин сознательно запутал следы к своему авторству тройными псевдонимами. Стилю же повестей он придал такую степень изящества, что никто не смог их заподозрить в проповеди. Все только ощущали загадочную прелесть его сюжетов и вневременное жизнеподобие героев. В этом, возможно, и кроется причина того, что современники повестей просто не поняли и не оценили.
Все исследователи повести «Станционный смотритель» отмечают высокую степень насыщенности текста словами и оборотами православно-церковной терминологии. Правда, подробно анализируют лишь «картинки с историей блудного сына».
Попробуем проверить алгеброй гармонию и подсчитать случаи употребления церковной терминологии во всех повестях.
Выстрел
«Благодарите Бога, что это случилось у меня в доме»
«вид настоящего дьявола»
Всего - 2
Метель
«Божий храм»
«старая часовня»
«венчаться» (5 раз)
«священник», «батюшка», «поп» (6 раз)
«у края гроба»
«слава Богу»
«по паперти»
«тремя свечами»
«перед налоем»
«священная память»
«церковь» (5 раз)
Всего - 24
Гробовщик
«кивот с образами»
«похороны»
«похоронные дроги»
«гробы» (4 раза)
«похороненные» (2 раза)
«похоронные принадлежности»
«ей богу»
«чем Бог послал»
«побожился»
«священники»
«молитвы»
«к обедне»
«благовестили к вечерне»
«мертвецы православные»
«Перекрестись!»
Всего – 20
Станционный смотритель
«картинки с историей блудного сына» (2 раза)
«к обедни» (3 раза)
«церковь» (2 раза)
«священник»
«алтарь»
«свечи»
«паперть»
«старушки молились»
«дьячок» (2 раза)
«крестная мать»
«заблудшую овечку мою»
«молебен у Всех Скорбящих»
«согрешишь и пожелаешь ей смерти»
«Царство ему небесное»
«покойник»
«похоронили»
«деревянные кресты»
«могила» (4 раза)
«кладбище» (4 раза)
«черный крест с медным образом»
«призвала попа и дала ему деньги»
Всего – 32
Барышня-крестьянка
«Ради Христа»
«Побожись!»
«Ну вот те святая Пятница»
«Поклялся святою Пятницею»
«Алексей божился ей»
«Как Бог свят!»
Всего - 5
В сравнительном отношении картинка выстраивается следующая:
1. Станционный смотритель 32
2. Метель 24
3. Гробовщик 20
4. Барышня-крестьянка 6
5. Выстрел 2
Повести «Станционный смотритель», «Метель» и «Барышня-крестьянка» объединены тематически (любовь, брачные узы, родительское попечение о детях) и идейно (торжество «порядка вещей», воля родителей – воля Божья). Из трех одна – трагическая история небрежения родительским благословением. Повесть даже не печальна, она безысходна по интонации, а эпилог ее (конец – делу венец) просто беспросветен: по обилию кладбищенской терминологии он перегоняет даже «Гробовщика» (12 – 10). Странно, что этого не замечает никто из комментаторов.
Надо сказать, что в анализе содержания повести «Станционный смотритель» установилась прочная традиция рассматривать это произведение с точки зрения критики сословно-иерархических норм тогдашнего общества, под которую, как под общий знаменатель, подводятся судьбы и «маленького человека» Самсона Вырина, и предположительно счастливой Дуни и обаятельного в своем злодействе Минского. Думается, если бы это было так, повесть давно бы потеряла свою актуальность. К тому же нормы поведения, закреплявшие сословные барьеры, Пушкин не только не отвергал, но и считал необходимыми. «В обществе, – писал он в одной из заметок 1830-го года, – вы локтем задели вашего соседа, вы извиняетесь – очень хорошо. Но, гуляя в толпе под качелями, толкнули лавочника – вы не скажите ему mille pardons. Вы зовете извозчика и говорите ему: пошел в Коломну, а не: сделайте одолжение, потрудитесь свезти в Коломну» (11, 132).
Парадокс, но в повести ищут (и находят!) то, чего в мыслях не было у автора.
Зато ни в одном из комментариев нет хронологии повести, а она автором дана куда как отчетливо. Итак,
1816 год, май – первый визит рассказчика;
Дуне 14 лет.
1817 год, зима – приезд Минского на станцию,
увоз Дуни (ей не более 15 лет);
через месяц – приезд Вырина в Петербург.
1819, – начало 1820 г. – второй визит рассказчика
1829-1830 – приезд Дуни к отцу летом
осень – третий визит рассказчика.
Сухие цифры говорят о многом. Неопределенный при невнимательном чтении период разлуки с дочерью (смотритель «с год как помер» ко времени ее приезда) превращается в 11-12 лет. Возраст Дуни – в 26-27 лет, Минского, если в первую встречу самое меньшее 25 – в 36-37 соответственно. Ассоциации возникают вполне определенные.
Пушкин вообще точен с цифрами, даже намеренно точен. К чему бы, например, он 2 раза упоминает, что рассказчик на третью поездку к смотрителю потратил 7 рублей? Но всему свое время.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 |
