Выдающийся арабист, он был человеком всесторонне образованным, хорошо знал русскую и зарубежную литературу, сам сочинял стихи. Помню, как он буквально за минуту сделал дарственную надпись на книге, которую подарил мне: «Сей труд писал я не один, но всё ж дарю его знакомым. Конечно, это - первый блин, а он всегда бывает комом». Помню наши разговоры о поэзии. «Поэзия, - говорил Володя, - это прежде всего образы. Без образов, без мышления в образах нет ни поэта, ни поэзии».
Я очень жалел, когда Володя ушел из института востоковедения. Мало на свете таких светлых людей. Но он сделал правильный выбор, он был преподаватель Божьей милостью. И ещё он был хороший практический знаток языка. Он занимался лингвистикой, литературоведением. А главное, он был настоящий гуманист, честный, добрый, порядочный человек, никогда не позволяющий оказывать на себя давление. Выделялся своей интеллигентностью, деликатностью, эрудицией.
ЭССЕ – ВОСПОМИНАНИЕ
кандидат исторических наук,
научный сотрудник
Института востоковедения РАН
Само по себе грустное воспоминание об ушедшем от нас человеке - Владимире Иосифовиче Соловьёве - окрашено для меня, тем не менее, в светлые тона.
Азы арабского языка я начала постигать на восточном отделении факультета международных отношений МГИМО в 1965 году, и моими первыми учителями оказались легендарные автор знаменитого словаря Харлампий Карпович Баранов и великолепный знаток арабского языка Владимир Николаевич Красновский, к которому время от времени заходил его друг и коллега Владимир Иосифович.
Его лицо сразу запоминалось, так как отличалось особой интеллигентностью, обаянием и внутренней скромностью. Его благожелательность и мягкость по отношению к студентам несколько контрастировали со строгостью Владимира Николаевича. Его участие и стремление поддержать человека в трудную минуту я особенно почувствовала и навсегда оценила в момент сдачи госэкзамена по арабскому. При переводе на русский непростого текста я начала путаться - и это вызвало негативную реакцию моего любимого преподавателя Красновского. Получив в результате «тройку», я страшно расстроилась и расплакалась. И тут подошел Владимир Иосифович, который был в аттестационной комиссии, и, улыбнувшись, утешил меня добрыми словами.
Позже, защитив диссертацию в Институте востоковедения Академии наук, я с огромным интересом приступила к работе в Отделе арабских стран. Душой Отдела и притягательным центром была Алла Ибрагимовна Кожаева, или просто Аллочка, неизменно доброжелательная ко всем, которая позже стала женой Владимира Иосифовича Соловьёва. Это был прекрасный союз двух хороших людей.
До последних своих дней, будучи тяжело больным, буквально совершив подвиг, Владимир Иосифович работал над словарем арабского языка и успел закончить работу над ним, подтвердив тем самым, что был достойным учеником своего учителя и, вероятно, даже превзошел его.
Он оставил драгоценное наследство всем нам. И Вечная ему Память.
ИСПЫТАНИЕ ПРИЗВАНИЕМ
член Союза журналистов СССР
Сравнение возникало непроизвольно. Жюльверновский ученый, целиком поглощенный своей наукой, чудаковатый, близорукий, беззащитный или даже скорее не беззащитный, а отрешенный от всяческой мелочной суеты, ограниченный от внешних реалий и погруженный в свой собственный, ему одному ведомый мир. И внешне, как киношный черкасовский Паганель, длинный, худой, в очках с невероятно толстыми стеклами и старомодной оправой. Но вот взгляд из - под очков...
Паганель смотрел рассеянно, удивленно. А Владимир Иосифович, может быть оттого, что был очень близоруким, прищурившись, смотрел серьёзно, напряженно, и когда разговаривали с ним, казалось, он насквозь видит каждое слово, поэтому слукавить, сказать неправду при разговоре с ним было невозможно. Хотя он был очень доверчив.
Он родился в провинции. Подростком, во время войны, работал на оборонном заводе и в память о том времени хранил страничку пожелтевшей с годами газеты, где был напечатан его портрет за станком. Он не любил рассказывать о себе, в отличие от иных стариков, с удовольствием, подробно и подолгу рассказывающих о своей молодости, тяготах, которые выпали на их долю, о пережитых суровых временах. Напротив, уходил от этих разговоров или, если оказывался втянутым в подобные беседы, отшучивался: «Ничего себе передовик производства в протёртых штанах».
Выдавали его руки, руки человека, познавшего тяжелый физический труд, большие ладони с набухшими жилами, крупные пальцы - руки труженика.
Никогда не говорил о своих успехах, заслугах, хотя за плечами был уникальнейший практический опыт арабиста, одного из первых в стране переводчиков - синхронистов. Высочайший профессионализм он проявлял во время ответственных правительственных переговоров, переводов межгосударственных соглашений, договоров, коммюнике. Дома у него была масса фотографий, где он рядом с Хрущевым и Гамаль Абдель Насером, Брежневым и арабскими королями, видными советскими и арабскими государственными деятелями, но ни одна из этих фотографий не висела на стенах, не носил он их с собой и не демонстрировал ни коллегам, ни студентам своим.
А ведь арабистом, как он сам говорил, стал почти случайно. Приехал в Москву, поступил в физико-математический институт, потому что проявлял большие способности в математике. Но вот увлекся Востоком, началось всё с непопулярного тогда иврита, потом арамейский, язык почти забытый, был в этом списке и грабар, древнеармянский язык, наконец, арабский, который околдовал его настолько, что математике в его жизни уже не осталось места. Так он стал студентом Института востоковедения.
Это сейчас студентам предоставлены любые средства и методики для изучения хоть языка марсиан: аудио, видеоматериалы, кассеты, лингафонные кабинеты, стажировки, заграничные поездки для общения с носителями языка. А тогда... Кузьмин вспоминает, что каким-то образом в те далекие годы у него оказалась пластинка с арабской песней «Бульбуль» - «Соловей». Ну как можно было не поделиться этим сокровищем с товарищем, который и фамилию-то носил соловьиную! Оставалось только добыть патефон, что тоже было совсем непросто бедным студентам первых послевоенных лет. И вот когда, наконец, старания увенчались успехом, молодые люди уединились в какой-то дальней комнате, завели патефон и с замиранием сердца слушали даже не музыку, а волшебную мелодию арабских слов. Они повторяли слова, переводили их каждый на свой лад, подбирая самые подходящие значения, заводили пластинку вновь и вновь и были совершенно счастливы.
Каким он был в молодости, был ли расположен к дружбе? Трудно представить. Можно ли дружбой назвать его отношения с профессором Владимиром Николаевичем Красновским, его однокурсником, с которым все последующие годы и до конца жизни они были связаны единым делом — воспитаем любви у студентов к предмету, который возвели в ранг искусства - арабскому языку. Такие разные: увлекательный собеседник, ироничный Красновский и закрытый, несговорчивый Соловьёв. Они и на заседаниях кафедры сидели по разные стороны. А уходили всегда вместе. И ждать могли один другого по две пары, в течение почти трёх часов, чтоб только быть рядом в дороге, вместе идти домой. Если вдруг по расписанию у них не совпадали дни занятий, на переменах Красновский, обычно расположенный к беседам, погружался в чтение газет или листал словари, ему было скучно без Соловьёва. Когда заболел Красновский, и страшный диагноз открыли Соловьёву, для него словно остановилось время. День начинался и кончался звонком к Красновским: как спал, приходил ли врач, хочет меня видеть? И, невзирая на погоду, по скользкой, метельной Москве шел, близорукий, без оглядки на свои годы и хвори и сидел у Красновских.
Имея за плечами богатейший преподавательский опыт, признанный специалистами универсальным учебник по политпереводу, автором которого он являлся, казалось, можно было бы и не прикладывать особых усилий для подготовки к проведению очередных занятий со студентами. Но исключительная требовательность к себе не позволяла войти в аудиторию с прежним багажом. Подолгу засиживался на кафедре, вороша кипы подшивок, выбирал, откладывал, снова перечитывал - если бы видели студенты, сколько усилий и времени тратит их старый учитель на то, чтоб заинтересовать, увлечь их тем, что было главным содержанием его жизни - познать язык, историю, культуру другого народа, то есть духовно обогатиться, раздвинуть границы своего кругозора. В замечательном старом, потертом портфеле, о котором тоже стоит рассказать особо (дома были другие, новые портфели, которые ему дарили на юбилеи, но он неизменно ходил с этим) были сложены газетные вырезки, на отдельных листках выписаны слова, фразы для переводов. Никаких спутанных страниц, наспех сделанных пометок.
Было что-то аскетическое во всем его облике: неизменный тёмный костюм, строгий галстук и упомянутый портфель, видавший виды. Никогда не использовал в личных целях свои знакомства с сильными мира сего, ни чинов, ни прочих благ, крохотная однокомнатная квартира с более чем скромной обстановкой. Вернее, однокомнатная квартира, обставленная книгами. «Сокровища наши творим не здесь...»
Некоторые особенности его характера можно было принять за чудачества. Ну, например, он мог целый день носить пальто на руках, только потому, что гардеробщица, когда он подошел, стояла спиной. Зато мог, отложив свои дела, подолгу сидеть с молодым коллегой и скрупулёзно разбирать сложный, не поддающийся переводу текст. Он умел учить, он любил учить. Когда, сраженный болезнью, он почти не мог двигаться, к нему домой на консультации приезжали бывшие его ученицы, сами уже ставшие преподавателями. С какой благодарностью принимали они эти последние уроки своего учителя!
И не иначе, как подвигом, хочется назвать его последнюю работу над словарем, которую он совершал, при потере зрения чуть ли ни на девяносто процентов, при абсолютной неподвижности правой руки. Он ведь в прямом смысле работал до последнего дыхания. Он умер 7 апреля, а 6-го поздно вечером позвонил Элле Владимировне Яковенко, соавтору, доценту кафедры и продиктовал свои последние замечания.
Много прекрасных, душевных слов было сказано, когда провожали в последний путь Владимира Иосифовича. Особенно проникновенно прозвучали слова профессора , который лучше других знал и ценил Владимира Иосифовича: «Наши ряды покинул необыкновенный человек, высочайший профессионал. Это невосполнимая потеря, это не проходящая боль». День был холодный, сырой, с неба сыпался то ли дождь, то ли снег, погода под стать настроению. Сергей Андреевич стоял с непокрытой, низко опущенной головой.
Склоним же и мы головы перед памятью Владимира Иосифовича Соловьёва, человека, который оставил след в душе каждого, кто его знал.
В годы учебы в аспирантуре Института Востоковедения
С Али Сабри и
В Египте, перевод в режиме non-stop
Во время официальных проводов
В Багдаде с академиком
Вид на Мукаллу
На уроке - в родной стихии
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 |
