Ответственность в технике, за технику, с помощью техники (стр. 2 )

Эта ответственность возрастает вместе с нашей расту­щей способностью понимать и вмешиваться и особенно с увеличением нашей разрушительной мощи. Как разумные существа, мы можем и должны одновременно думать о других существах — чувствовать себя ответственными,

например, за их существование. Мы могли бы даже в какой-то мере отказаться от видового шовинизма нашей морали, признавая за животными и природными сущест­вами определенного рода моральное квази-право, ни­сколько не умаляя нашего особого достоинства и нашей отличительной черты, заключающейся в способности нести моральные обязанности. Правда, в таком случае мы дол­жны будем отказаться от требуемой Кантом симметрии приобщенных к морали предметов, которая состояла в том, чтобы придавать моральное право только существу, кото­рое берет на себя также и обязательства. От этого остатка антропоцентризма мы должны отказаться.

Почему мы оберегаем животных от мучений, исходя из фундаментальных принципов, на основе морального ква-зи-права, а не только из принципа воспитательного воз­действия на людей? Человек есть существо, способное нести ответственность. Только в качестве такового он является зрелой моральной личностью.

Человек есть ответственное существо. Ученые, пред­ставители технических наук, инженер-практик также яв­ляются людьми, также и они суть носители ответствен­ности. Этот вывод кажется очень простым, но, как это уже было пояснено, не столь простыми являются обстоя­тельства, лежащие в его основе.

Традиционно техника и наука считаются морально нейтральными. Их результаты всегда могут быть при­менены как во благо, так и во зло, и часто люди иногда не могли и не могут определить, что хорошо и что плохо или неэтично. С давних пор ученого и инженера считают не ответственными, прощаемыми, ни в чем не виновными. Кажется, что они не ответственны за свои открытия, разработки и их применение.

Впрочем, Альберт Эйнштейн не придерживался этого мнения. Он писал в 30-е годы своему другу физику Максу фон Лауэ: «Я не разделяю твоей точки зрения, что человек науки в политических, т. е. в человеческих, делах в широком смысле должен хранить молчание. Как раз в условиях Германии ты видишь, куда ведет такое самоограничение. Это значит предоставить управление слепым и безответственным. Не содержится ли в этом недостаток чувства ответственности? Где были бы мы сейчас, если бы таким образом мыслили и поступали такие люди, как Джордано Бруно, Спиноза, Вольтер, Гумбольдт?»

377

Итак, чем является, в чем состоит ответственность техника и ученого-прикладника в нынешней ситуации?

Обсудим этот вопрос на примере дискуссии по поводу так называемого этического кодекса объединения аме­риканских инженеров и на материале ставших официально известными инцидентов или скандальных случаев. Правда, в ряду вопросов, связанных с научно-техническими инно­вациями, отсутствуют вопросы, связанные с самой нау­кой, в частности с фундаментальными исследованиями, но есть вопросы применения, приложения научных резуль­татов. Конечно, в связи с техническими — в особенности с военно-техническими — проектами у отдельных ученых и техников также возникают моральные вопросы участия, которые следовало бы тщательно и точно проанализи­ровать, но все же эти принципиальные проблемы не могут быть главными этическими проблемами науки, которые скорее возникают из-за этического нейтралитета и амбива­лентности научных результатов вообще и возможностей, связанных с научно-техническими проектами. Эти проб­лемы не новы: ножом и огнем всегда можно было злоупот­реблять. Все же радиус действия последствий, величина риска, а также радиус действий незапланированных, не­предусмотренных побочных последствий увеличивались в такой степени, что измерения человеческих взаимодей­ствий, на основе которых развивались моральные пред­ставления и большая часть этических аргументов, ока­зались из-за этих технических измерений устаревшими, слишком натянутыми, искаженными. Этим я не хочу ска­зать, что к перелому привело здесь одно лишь коли­чество, ведь выросшие почти до беспредельности дости­жимость, затронутость и зависимость от чьих-то действий вызвали к жизни значительно расширенную ответствен­ность, являющуюся планетарно-общечеловеческой и уни­версально относящейся ко всему живому.

В эпоху глобального переплетения различных форм и путей воздействий на большие расстояния этики любви к ближнему уже недостаточно. Если даже и не основные импульсы, то все же условия применения этики измени­лись столь ощутимо, что возникают совершенно новые этические проблемы делаемости (Machbarkeit); вспомним хотя бы о манипуляции с генами человека, пусть только о ее возможности, разыгранной пока лишь в комнате ужа­сов научно-технической делаемости. Как показали иссле­дования чикагских, геттингенских ученых-атомщиков и

378

работы в области молекулярной биологии, представленные на конференции в Асиломаре еще в 1975 году, ученые до­вольно быстро осознали эту свою ответственность. Правда, к ним предъявлялись большие претензии в связи с этим социальным, политическим вопросом применения. В част­ности, им, например, Гану, Штрассману и Майтнер, нельзя приписать моральную ответственность, скажем, за бомбу, сброшенную на Хиросиму. (Все же первый из них, судя по сообщениям, очень страдал и был сильно потрясен из-за своих поистине безобидных фундаментальных ис­следований, подтолкнувших разработки; то же самое из­вестно и об Эйнштейне, который, правда, активно вме­шался, написав письмо президенту Рузвельту, в принципе предопределившее его решение о создании атомной бом­бы).

Таким образом, фаустовский договор с научно-техни­ческим прогрессом, несомненно, существует и имеет боль­шие последствия. Он и поистине является фаустовским договором. Мы не можем его просто односторонне рас­торгнуть; мы не можем односторонне остановить прогресс, как думал Герберт Маркузе, не примирившись с ухуд­шением обеспеченности, снижением жизненного уровня, конкурентоспособности экономики и др. Фаустовского до­говора можно придерживаться только в рамках гуманной ответственности, за счет более мудрого, более гуманного обращения с возможностями технической экспансии. Та­ким образом, предметом обсуждения может быть не уп­разднение или остановка технического развития, не уп­разднение науки или замена ее другими традициями, ми­фами или чем-то подобным. Именно на основании мораль­ной ответственности за исторически возникшее и сущест­вующее человечество, динамика популяции и проблема обеспечения которого все в большей мере становились зави­симыми от техники и науки, мы можем утверждать, что предметом обсуждения может быть только общечелове­ческая глобально-этически ориентированная гуманизация обращения с техническими возможностями. «Никаких чер­но-белых картин» — таково требование времени; никаких резких противоположностей, никакого осуждения науки и техники, но все же и никакой чрезмерной технократии, придерживающейся принципа «Can – implies ought» («можешь — значит должен»). Апологеты и критики, по­литически ориентированные как вправо, так и влево, слиш­ком много построили на этой дихотомии, слишком многое

379

мыслят в подобном черно-белом противопоставлении и слишком часто выплескивают вместе с водой ребенка.

Слава Богу, человек не является технопродуктом, хотя он стал зависеть от технических достижений, которые предоставили ему столь значительное улучшение и обо­гащение жизни, что большинство самых антитехнически ориентированных критиков культуры едва ли захотят от этого отказаться. Мир — это не только технический мир, хотя на него в значительной мере и наложила свой отпеча­ток техническая индустрия. Государство — это не техни­ческое государство, не подчиняющаяся рационально вы­числяемой оптимизации социальная машина, хотя оно все больше зависит от технического управления, от социо-технической оптимизации. Недовольство некоторыми при­менениями результатов науки и техники будет и должно выражаться и в дальнейшем. Часто в публицистической игре заостряли, слишком заостряли вопрос, перебарщивая с первобытными страхами: вспомним хотя бы об атоме как символе того, что удерживает мир в самой глубинной его основе, о таком выражении, как «жить с бомбой»— подоб­ные мотивы весьма действенно и очевидно апеллировали на социально-психологическом уровне к некоторым первобыт­ным страхам. Однако все это имело все же критическую, повышающую чувствительность и контролирующую функ­цию. Volont generale (всеобщая воля), к которой, как мы узнали от Руссо, также могли бы самостоятельно прий­ти и отдельные люди через разумные соображения, все же больше соответствует среднему пути, более разумному со времен Аристотеля, чем Volonte de tous (воля всех) и чем прочие политические силовые позы многих «пред­ставителей народа» и «народных трибунов». Я не вижу оснований для абсолютного пессимизма, и тем больше ос­нований имеется для гуманно-критической бдительности. Разум должен пониматься как идея и призыв к справедли­вой для человека, социально справедливой соразмерности. В прагматической упаковке и применении разум все еще имеет шанс, и мы должны пускать его в ход везде, где только можем.

Правда, уже сегодня и особенно в будущем мы не можем себе позволить пренебрегать насущными этическими проб­лемами техники и прикладной науки. В наше время эти­ческая проблематика ставится с большей силой, чем преж­де, в связи с имеющейся в распоряжении человека обшир­ной властью над внечеловеческим миром, над «природой»,

380

а также в связи с новыми возможностями манипуляции и вмешательства в жизнь, особенно в жизнь самого человека. Из-за разросшихся в технологическом отношении до чудо­вищных границ возможностей воздействия человека на сре­ду обитания новая ситуация возникает и для этической ориентации. Это требует новых правил поведения и норм, которые относятся уже не только к отдельным индивидам, но также и к группам, командам и пользователю. Даже при том, что основные этические импульсы остаются постоян­ными, следовало бы при известных обстоятельствах по меньшей мере развивать дальше условия применения и правила реализации как и отдельные нормы, конструктив­но-критически «приспосабливая» их к новым расширив­шимся возможностям поведения, воздействия и появление побочных результатов. Однако это приспособление ни­коим образом не может «механически» просто следовать новым возможностям поведения, но в свете постоянных, нуждающихся в новой интерпретации основных этических ценностей, в свете прогнозируемых побочных эффектов, опять-таки подлежащих анализу, приспособление должно рассматриваться в рамках прагматической и детальной критической дискуссии.