Александр Сергеевич Пушкин и Николай Михайлович Карамзин (стр. 3 )

Но в тоже время народ не всесилен и подчиняется воле вышестоящих. «Ах, смилуйся, отец наш! Властвуй нами! Будь наш отец, наш царь!»(1,с.277).

У Пушкина народ «кричит», вдохновляясь, однако, своей мыслью, а вовсе не той, какая волнует патриарха и бояр. Народ озабочен тем, что престол пуст: «О, Боже мой, кто будет нами править? О горе нам!»(1,с.275).

по этому поводу писал, что люди роптали на действия власти, но народное недовольство ни разу не доходило до восстания против самой власти. Когда же династия пересеклась, то государство оказалось ничьим. Люди растерялись и пришли в состояние хаоса, некому повиноваться – стало быть, надо бунтовать(14,т.3,с.51-53).

Безналичие – синоним сиротства, но это убеждение с личностью Бориса впрямую не связано. На месте Бориса мог быть и другой претендент. В сцене «Лобное место» народ провозглашает здравницу самозванцу: «Да здравствует Дмитрий, наш отец!»

Народ вовсе не безразличен к своей судьбе, к судьбе государства, к царской власти, но он смотрит на избрание Бориса, как пришествие Самозванца, с иной точки зрения, куда более глубокой и лишённой примеси и сиюминутных выгод или суетных соображений. У народа есть своя логика в оценках и действиях, не совпадающая с логикой Бориса и бояр.

Народ и царь, народ и бояре, народ и самозванец – таков стержень драматической коллизии пушкинской трагедии(10,с.49).

Глава 3

«Первая персона» той эпохи – царь Борис. От его действий зависело историческое развитие страны. В начале трагедии Борис – правитель, шурин умершего царя, лицемерно «покинул всё мирское» и затворился в монастыре. Шуйский же не сомневается: «Борис будет царём, а всё происходящее похоже на театр, в котором заняты и народ, и патриарх и бояре. Всей логикой поведения Борис устремлён к престолу и отказ от царства не входил в его планы. Если бы он не мечтал быть царём, то незачем было убивать царевича Дмитрия:

Скажу, что понапрасну

Лилась кровь царевича-младенца;

Что если так, Дмитрий мог бы жить.

(1, с.272)

Был ли Годунов действительно виновен в смерти девятилетнего Дмитрия, прямого наследника престола? Пушкин принял версию Карамзина: между собою и престолом Борис видел одного младенца. «Гибель Дмитриева, - писал Карамзин, - Была неизбежна». Рисуя картины происходившего, Карамзин сопровождает её своим психологическим комментарием: «Пономарь Соборной церкви … ударил в набат, и все улицы наполнились людьми, встревоженными, изумлёнными; бежали на звук колокола; смотрели дыма, пламени, думая, что горит дворец; подле него лежали мать и кормилица без памяти; но имена злодеев были уже произнесены ими». «Углич… опустел навеки, в память ужасного Борисова гнева на смелых обличителей его дела».

Ситуация, созданная Борисом, - убийство царевича Дмитрия – открывает ему путь к престолу, но самодержавная власть достигается преступлением, а значит оказывается незаконной. Борис насильственно нарушает установленный порядок, вековой обычай, прерывая царствование Рюриковского корня. Отсюда берёт исток безналичие, хаос; наружу вырывается безличная стихия. Преступление Бориса-человека становится государственным преступлением.

Эту мысль подчеркнул , писавший, что «Борис Годунов» - это драма о хаосе, который вносит в русский порядок, в русский мир преступление Годунова: «Убиение Дмитрия с его государственными последствиями составляет главную нить и главный узел создания Пушкина» (8, с.106).

Пушкин изображает Годунова виновным потому, что узурпация престола была распространённым явлением, за единичным случаем стояло историческое обобщение. Однако поэт никогда не показывал бы Годунова преступником, если бы сам не был глубоко убеждён в его вине. Вот почему так уверенно Пушкин спорил с доводами , который возражая Карамзину, писал в статье «Об участии Годунова в убиении царевича Дмитрия»: «Сколько невероятностей! Сколько несообразностей!»

В конце статьи делается вывод: «Соединив теперь все собранные мною доказательства за него и против него, я представляю всё дело на суд Уголовной палаты, по существующим ныне законам. Не должна ли она оставить Бориса только в подозрении, и подозрении слабом». Пушкин пишет на полях: «Это глупость. Уголовная палата не судит мёртвых царей по существующим ныне законом, ибо на царей и на мёртвых нет иного суда».(11, т.7, с.389) «Судет» царей история – так важны и весомы эти пушкинские слова: лишь время произносит над людьми свой бесстрастный приговор. Возражая Погодину-историку, Пушкин говорит и о самих принципах объективной исторической оценки лиц и событий.

С воспроизведения ужаса от одной только мысли в совершенном преступлении начинается трагедия Пушкина «Борис Годунов».

«Ужасное злодействие!» - сокрушаясь, дважды повторяет Воротынский в первой сцене «Кремлёвские палаты (1598 г. 20 февраля)», и эти слова звучат как предостережение вступающему на престол царю. Шуйский, который был послан на расследование дела в Угличе, рассказывает Воротынскому:

«Весь город был свидетелем злодеянья;

11

Все граждане согласно показали;

И, возвратясь, я мог единым словом

Изобличить сокрытого злодея»

Спустя годы Пимен нарисует драматическую картину, свидетелем которой он сам был в Угличе ( и мы вспоминаем страницы «Истории…» Карамзина):

«Вдруг слышу звон, ударили в набат,

Крик, шум. Бегут на двор царицы. Я

Спешу туда ж – а там уже весь город

………………………….

И в ужасе под топором злодеи покаялись – и звали Бориса.

«Злодейство», «злодеянье», «злодей» - слова с этим корнем стоят в пушкинской трагедии рядом со словами «ужасное», «ужас». В искусстве слова как бы закреплена одна и та же психологическая реакция: охватывающий людей трагический ужас от совершаемого против законов человечности. Когда Годунов только ещё вступал на престол, бояре были поражены тем, как искусно играл он роль беспричастного к произошедшему в Угличе.

Сила характера и выдержка Бориса удивили даже Шуйского:

«Он мне в глаза смотрел как-будто правый…» Ещё более утончёна игра Бориса Годунова, когда он первый раз появляется перед приближёнными:

«Ты, отче патриарх, вы все, бояре,

Обнажена моя душа пред вами:

Вы видели, что я приемлю власть

Великую со страхом и смиреньем».

Царю нужно показать людям, что он искренен с ними – так много значит одно его признание: «Обнажена…душа».

Пушкин умышленно снижает личность Бориса, приуменьшая его знатность:

«Вчерашний раб, татарин, зять Молюты,

Зять палача и сам в душе палач…».

(1, с.273)

В этом он опять-таки идет за Карамзиным, историк писал о татарском происхождении Бориса «помнили чертово монгольское племя и стыдились унижения Рюриковых Державных наследников». В автографе «набросков предисловия к Борису Годунову» Пушкин начертал фамилию Годунова как «Гудунов» или «Гудонов». Онегин – оттого обратил на это внимание: «У Пушкина описка или умышленно «Гудунов»? «Гудун» звучит более восточно». (5, с.2)

В сознании Пушкина, следовательно, прочно закрепилось убеждение, что Годунов татарин по происхождению. Дело тут не только в противопоставлении Бориса русским боярам, его духу тех национальных традиции, которые он сокрушает. Двойную функцию выполняет характеристика Бориса как «вчерашнего раба», который хочет взять «венец и бармы Мономаха». Краска это тоже восходит к Карамзину; «…если бы мечтал о сане Державном, никогда не дерзнёт взять скипетра…»

«Я подданным рождён и умереть мне поданным во мраке б надлежало…»

Борис по закону не мог претендовать на власть; нарушив порядок, он нанёс урон и государственной чести признак наследственности, дающий уважение монарху, был уничтожен. В умах и чувствах родилась смута, худшие страсти пробудились и вырвались наружу. Характеристика Шуйского – «сам в душе палач» - бросают тень на правление и царствование Бориса. Борис стремится стать законным царем. Противоречие заключается в том, что на пути к власти он пренебрегает обычаям, а достигнув своей цели, хочет сохранить их.

Нет, не только из честолюбивых целей хотел занять престол Годунов, не одни лишь корыстные намерения руководили им. Годунов наметил планы государственных преобразований, и он действительно многое сделал. Укрепилось могущество Российского

12

государства, его границы. писал о царствовании Годунова: «Борис в Европе и в Азии возвеличил имя России без кровопролития и без тягостного напряжения сил его.» Но чтобы Годунов не делал, как не старался делать благо, народ видел в нём причины всех бед, несчастий, происходивших с кем бы то ни было:

«Кто ни умрёт, я всех убийца тайный:

Я ускорил Фёдора кончину,

Я отравил свою сестру царицу –

Монахиню смирную… всё я!»

Годунову, не имеющего прав на царство, необходимо признание бояр и народа. Избрание царя происходит всенародно. По видимости, Борис избран «народной волей», и законность этого акта не подлежит сомнению, если не принимать в расчёт одно обстоятельство, до поры до времени скрытого и утаённого, - убийство Дмитрия:

«Помню точно ль

Царевича сгубил Борис?»

(1, с.273)

Всенародное избрание должно было обманом привязать весь Российский люд преступлению Бориса. Цель Бориса – захватить власть для своего дома, основать новую династию.

Отдавая приказ об убийстве Дмитрия и вступая на царство, Борис думал, что царский сан оградит его и от душевных терзаний, и от народного упрёка. «Престол, - писал Карамзин, - казался Годунову не только святым, лучезарным местом истинной, самобытной власти, но и райским местом успокоения, до коего стрелы вражды и зависти не досягают и где смертный пользуется как Божественными правами». (2, т.10, с.127) Узнав о самозванце, царь искренне удивлён и потрясён:

«Слыхал ли ты когда,

Чтоб мёртвые из гроба выходили

Допрашивать царей: царей законных,

Назначенных, избранных всенародно,

Увенчанных великим патриархом?»

(1, с.306)

Царь был всегда недосягаемым для мирского суда, но случилось иначе. Годунов царствовал «спокойно», и всё-таки его расчёты не сбылись. Он сам признаётся себе. Что даже царская власть не приносит желаемого блаженства. По прошествии 6 лет дух Бориса – человека и царя – сломлен. Годунов ещё владеет браздами правления, но окружающие его бояре замечают следы волнения: в ответ на сообщение Шуйского о появлении самозванца, царь «покраснел».