Моисей как правитель в ранне-раввинистической литературе (стр. 2 )

Ограниченность власти, однако, не снимает с Моисея ответственности за общину. Напротив, заступничество, представление интересов народа перед Всевышним образует его важнейшую задачу.

Действительно, на протяжении сюжета Исхода Моисею неоднократно приходится просить о защите, причём, зачастую, прибегая к тем или иным методам убеждения. Прося защитить евреев от амалекитян, он апеллирует к богосыновству Израиля и к Торе: «кто же теперь будет читать Тору, которую Ты дал им?».[26] В другой речи Моисей прибегает к изящному риторическому приёму; когда Всевышний говорит ему «развратился народ твой»: [27]

«Сказал Моисей: не Ты ли сказал «ибо развратился народ твой» - «твой», а не «Мой!» А если же мой народ согрешил, а не Твой, то «да не воспламеняется гнев Твой». Чему это подобно? Арендатору, которому царь дал виноградник свой. Когда выходило вино хорошим, говорил царь: Какое хорошее вино в моём винограднике. А как вышло плохим, сказал: плохое у тебя вино.»[28]

Тот же сборник приводит риторический приём ещё более изощрённый:

«А рабби Нехемия говорит. В тот час, когда совершил Израиль это дело, стоял Моше и умилостивлял Бога. Сказал: Владыка мира, сделали они Тебе помощника, а Ты гневаешься на них? Пусть будет Тебе телец, которого сделали, помощником: Ты поднимаешь солнце – а он луну, Ты звёзды – а он зодиаки, Ты низводишь росу – а он ветерки, Ты низводишь дождь – а он взращивает цветы.

Сказал Пресвятой: Моисей, даже ты заблуждаешься подобно им? Может быть, это не такое сильное прегрешение? - Сказал Ему (Моисей): Что же тогда Ты гневаешься на сыновей Своих?»[29]

Здесь возникает ещё один чрезвычайно важный мотив. Не имея никаких существенных средств воздействия, Моисей может предложить для искупления разве что собственную жизнь – что, в каком-то смысле, и делает, риторически беря на себя преступление народа. Этот же мотив появляется в ещё ряде мидрашей с разной степенью интенсивности. В одних это можно прочесть как акт самопожертвования, долг чести, когда правитель готов пострадать за свою общину:

«И так же ты найдешь, что Моисей и пророки наши готовы были за Израиль отдать жизнь. Что говорит Моисей? "А теперь, не простишь ли Ты им грех их? Если же нет, сотри меня, прошу, из Книги Твоей, которую Ты написал..." И так везде мы видим, что Моисей и пророки наши готовы были за Израиль отдать жизнь».[30]

Показательно, что Филон полностью опускает этот эпизод – идеальному мудрецу совершенно нет необходимости рисковать своей жизнью, чтобы умилостивить царя. И уж тем более филоновскому мудрецу не пристало прибегать к словесным уловкам и говорить что-либо, кроме истины.

Итак, во многих случаях Моисей выступает с защитительной или повинной речью от имени общины, причём речью с хорошо узнаваемыми элементами риторического стиля. Более того, это, по-видимому, предписано ему как прямая функция:

«Тотчас ослаб Моисей и не имел сил говорить. А как услышал, что Всевышний говорит «теперь оставь Меня», сказал: значит, всё зависит от меня. Чему это подобно? Царь заперся с сыном в комнате, чтобы убить его, и кричит: оставьте Меня. Решил советник, стоявший под дверью: стало быть, царь хочет, чтобы я вмешался».[31]

Таким образом, несмотря на отсутствие реальной власти, в формальные функции Моисея входит представительство своей общины перед лицом верховной власти и, в том числе, заступничество – которое, по-видимому, не даёт никаких гарантий, но, тем не менее, является своего рода обязанностью.

Тем не менее, мидраш подчёркивает, что не существование общины зависит от правителя, но, напротив, существование правителя – от общины:

«: "Владыка мира! Вчера Ты сказал мне: ‘Ты сам взойдешь, и Аарон с тобой’. А теперь Ты говоришь: ‘Пойди, спустись...?!’" И Он ответил ему: "Не ради славы своей взошел ты сюда, но ради славы сыновей Моих. Я показал предку вашему: ’...и вот, ангелы Божии восходят и нисходят по ней’ (досл. «по нему»). Зачем сказано ‘по нему’? Но вот что сказал Я ему: когда сыновья твои праведны, они поднимаются в этом мире, а с ними и вожди их. Но когда они падают, то и вожди их падают вместе с ними. Тотчас ослаб Моисей и не имел сил говорить».[32]

Мы видим, что власть, если не жизнь, правителя гарантируется лишь законопослушностью общины. Употребление здесь термина «посланник», которое мы переводим по контексту как «вождь», подчёркивает, тем самым, что Моисей выступает как должностное лицо, то есть, фигура в той или иной степени случайная. Его значимость обусловлена тем, что он делегирован общиной как её представитель. Разумеется, библейский текст и не намекает ни на что подобное: там, напротив, Моисею будет предложено стать праотцем нового народа после уничтожения согрешившего Израиля. Нет ничего подобного и у эллинистических еврейских писателей, представляющих Моисея царём-философом в платоновском духе, который ведёт к спасению и обучает мудрости безликую народную массу.

Однако в мидраше даже то обучение, которое Моисей даёт народу, понято как обязанность, а не как заслуга. Вопрос ставится не о том, что было бы с народом без вождя, но о том, что будет с вождём без народа:

«: вся Тора, которую Ты дал – мною она полна: "И сказал Господь Моисею, говоря: говори сынам Израилевым...", "заповедуй сынам Израилевым...", "скажи сынам Израилевым..." Если им настал конец, что же мне делать в Твоей Книге?».[33]

Таким образом, мы можем наблюдать в рассматриваемых текстах возрастание роли народа как коллектива и убывание роли правителя, самостоятельность фигуры которого крайне невелика. В связи с этим имеет смысл дополнительно остановиться на взаимодействии Моисея и народа.

Правитель и его община

Когда, перед раздвижением Чермного моря, израильтяне стоят в страхе и ропщут, Моисей, в изложении Филона, «воспользовался разумом и речью единовременно, первым обращаясь к Богу, чтобы Тот спас их в их несчастии, вторым же воодушевлял и успокаивал возмутившихся».[34] Филон подчёркивает здесь гармоничность образа еврейского правителя, который способен единовременно молиться и руководить, действовать в сфере идеального и в сфере реального.

Однако в раввинистическом пересказе от этой гармоничности не остаётся и следа, когда Всевышний отвечает Моисею на его молитву:

«Что ты вопиешь ко мне? Скажи сынам израилевым, чтобы они шли».[35]

Сказал перед лицом Его: Владыка мира, чему я подобен? Пастырю, которому доверил хозяин скот, и поднял их на вершину скалы и не знал, как их спустить! /…/ Сказал ему Всевышний: Что ты вопиешь ко Мне? Сказал рабби Йегошуа: сказал ему Пресвятой: Сыны мои в беде, /…/, а ты удлиняешь молитву? Есть время удлинять (речи), а есть время сокращать!».[36] Сфера реального, в которой происходит действие, оказывается первичной – и в ней проявляется слабость Моисея.

Оба текста формулируют две основные функции правителя – одну, обращённую к высшей власти, вторую – обращённую к общине. О первой уже достаточно было сказано выше. Что касается второй, то в ней ещё более проявляется ограниченность власти Моисея.

Так, мы обнаруживаем, Моисей не только отвечает за общину перед верховной властью, но и в не меньшей степени вынужден отвечать перед самой общиной за свои действия. Например, в ряде мидрашей община требует с него финансового отчёта, подозревает его в коррупции и воровстве.[37]

Назначение родственников Моисея на разные посты в общине вызывает обвинения в непотизме. Так, у Филона каждое очередное назначение получает морально-этическую мотивацию: левиты заслужили священство, не поклонившись золотому тельцу, Аарон заслужил священство своей добродетелью, в судьи были выбраны «лучшие».

Сам процесс выбора «лучших» не составляет для Филона принципиальной проблемы, поскольку он строит политику в той или иной степени «идеальную». Другое дело, что нарочитое приведение морально-этических мотиваций к каждому назначению уже у Филона обусловлено, по-видимому, угрозой критики: в результате морально-этического, казалось бы, назначения, у власти оказываются ближайшие родственники самого Моисея. Обвинения в непотизме звучат уже в библейском тексте из уст Корея и его сторонников.[38] По-видимому, подчёркивая каждый раз характер мотивации кандидатур, Филон вполне имеет в виду эту критику и эти обвинения.

В раввинистической литературе эти обвинения разворачиваются и звучат вслух по самым разным поводам. Идеальной мотивации – включая ничем не подтверждённую волю свыше – в «реальной» ситуации недостаточно. В одном из мидрашей мы видим, как Моисей пытается отобрать судей по набору этических критериев – но ему это не удаётся, так что приходится отбирать по представителю каждого рода во избежание обид. Когда же Моисей, столкнувшись с некомпетентностью судей, спрашивает у Всевышнего совета, то единственный ответ – самому заняться их обучением.[39]

Когда Бог даёт Веселеилу подряд на строительство Скинии, то, несмотря на то, что мидраш подчёркивает пророческие способности кандидата, которые, на самом деле, определяют в глазах Бога это назначение, весь Израиль очередной раз обвиняет Моисея в непотизме. Однако в данном случае Моисей опровергает предъявленные ему обвинения, продемонстрировав письменный документ – Тору, где уже записано, что Бог выбрал Веселеила.[40]

Ещё один мидраш о назначении Веселеила, более поздний, или, по крайней мере, дошедший лишь в поздних сборниках, описывает это назначение как более демократическое – в нём народ утверждает предложенную кандидатуру:

«Сказал рабби Ицхак: не назначают должностного лица над обществом, не посоветовавшись с обществом, как написано: «Смотрите, призвал Бог Веселеила». Сказал Пресвятой Моисею: Моисей, угоден ли тебе Веселил? Сказал Ему: Владыка мира, если Тебе он угоден, тем более и мне! Сказал ему: Всё же пойди и скажи им. Пошёл и сказал Израилю: Угоден ли вам Веселил? Сказали ему: если Пресвятому он угоден, и тебе угоден – тем более угоден и нам!».[41]

Представляется чрезвычайно показательной разница в реакции народа на предложенную кандидатуру в этих двух мидрашах: в первом случае назначение, в котором народ не принимает участие, вызывает подозрения; во втором, напротив, народ, став прямым политическим субъектом, воспринимает ту же кандидатуру с радостью. Однако и эта риторическая идея оказывается советом Всевышнего, а не личной хитростью Моисея. Прямая, без любых процедур и хитростей, реализация высшей воли, которая у Филона воспринимается как нравственное достоинство, предстаёт в мидраше недалёкостью.