Лабиринт Лэфта (стр. 2 )

Когда бутылку подношу к губам,

чтоб чисто выпить, похмелиться чисто,

я становлюсь похожим на горниста

из гипса, что стояли тут и там

по разным пионерским лагерям,

где по ночам - рассказы про садистов,

куренье,

чтенье "Графов Монте-Кристов"...

Куда теперь девать весь этот хлам,

всё это детство с муками и кровью

из носу, чёрт-те знает чьё

лицо с надломленною бровью,

вонзённое в перила лезвиё,

всё это обделённое любовью,

всё это одиночество моё?

Здесь бухать - смысла нет. Не берёт. Здесь это так… напоминание для восстановления лабиринта. А раньше я пил. И вот каждого же жена спрашивала: «Вова, зачем ты пьешь?» Или там: «Петя, зачем ты пьешь?» Кто-нибудь знает ответ на этот вопрос? Вот пью, блин, и всё! Все такую чушь в ответ несут! «У Санька - день рождения!» «У Степаныча мама умерла», «День библиотечного работника в четверг». И прикол в том, что никто по - настоящему не задумывается, а правда чего это я пью? Почему я так часто «в дрова»? А, я задумался. Пьет. Потом, подумав, наливает и снова пьет.

Я задумался раз, два… И потом понял! Когда я бухой, я точно знаю, что СМЕРТИ НЕТ! Я это знаю. Не то, что я в это верю, я это знаю.

Ходит по кругу, потом резко останавливается, говорит очень быстро.

Я родился со смертью внутри. Нет! Нет-нет-нет! Смерть это не раковая опухоль, не порок сердца, не отсутствие органов. Смерть это мысль о смерти. Всё есть мысль. И смерть тоже. Все знают, что умрут, но иной думает об этом постоянно. Я думал об этом всегда. С самого детства, каждую минуту. Эта мысль часто разрасталась во мне до невероятных размеров, не давала дышать, и тогда я выблевывал её в стихи. И становилось легче. А потом она снова разрасталась, и я понимал, что сам кормлю эту мысль. Отдаю ей свои силы… Душу, вашу мать. Она как питон поедает меня. Но взамен даёт (издевательски) Вдохновение! Вдо – хно – ве – ни – е!!! Пауза. На кой оно мне?

Молчание.

Я был слабым перед питоном. Не мог прогнать. Но, когда бухал, понимал, вдруг, что этот питон всего лишь плод моего воображения. Его нет! Где-то внутри меня есть место без страхов и иллюзий. Часто, бухая, я попадал туда. Не хотел говорить…

Подходит к лабиринту, показывает на черточки.

Вот они иллюзии, стены лабиринта. Мы воздвигаем их своими мыслями и сами же ищем выход, разрушая эти иллюзии. Переходим на другой уровень и снова рушим уже новые стереотипы.

Показывает на лабиринт. Это наша долбанная жизнь! «Панорама ярких наблюдений» Кричит. Ни черта это не мандала!!! Какая мандала?! Это лабиринт. Вот этот мой! Тихо. Ваш, может быть проще.

Обнимает доску, на которой нарисован лабиринт. А на стене появляется изображение женщины, но она уже спиной, голова опущена. Потом изображение исчезает. Лэфт отходит от доски, садится перед ней в позу лотоса, смотрит на лабиринт.

ЛЭФТ:

Где обрывается память, начинается старая фильма,

играет старая музыка какую-то дребедень.

Дождь прошел в парке отдыха, и не передать, как сильно

благоухает сирень в этот весенний день.

Сесть на трамвай 10-й, выйти, пройти под аркой

сталинской: все как было, было давным-давно.

Здесь меня брали за руку, тут поднимали на руки,

в открытом кинотеатре показывали кино.

Про те же самые чувства показывало искусство,

про этот самый парк отдыха, про мальчика на руках.

И бесконечность прошлого, высвеченного тускло,

очень мешает грядущему обрести размах.

От ностальгии или сдуру и спьяну можно

подняться превыше сосен, до самого неба на

колесе обозренья, но понять невозможно:

то ли войны еще не было, то ли была война.

Всё в черно-белом цвете, ходят с мамами дети,

плохой репродуктор что-то победоносно поет.

Как долго я жил на свете, как переносил все эти

сердцебиенья, слезы, и даже наоборот.

Не бухал бы сейчас. Ни минуты… Вернулся бы летом – упал в траву, пялился в бесконечность. Ложится на спину. Перевернулся бы на пузо, увидел муравья, наблюдал бы за ним часа полтора. Как он прет в муравейник какую-нибудь хрень, которая весит в десять раз больше, чем он сам. А ещё можно было бы гулять по лесу, смотреть на деревья, кусты, цветы и восхищаться. Это же здорово! И главное, я бы не пускал мысли в голову! Дерьмовые мысли, от которых хотелось умереть. Я бы давил питона! Давил бы его изо всех сил. Это возможно, я теперь знаю. Просто нужно было растворяться в деревьях, кустах, цветах, в воздухе, в воде. Растворяться! И оставлять голову свободной. А не травить питона бухлом…

Я по листьям сухим не бродил

с сыном за руку, за облаками,

обретая покой, не следил,

не аллеями шёл, а дворами.

Только в песнях страдал и любил.

И права, вероятно, Ирина -

чьи-то книги читал, много пил

и не видел неделями сына.

Так какого же чёрта даны

мне неведомой щедрой рукою

с облаками летящими сны,

с детским смехом, с опавшей листвою.

На стене появляется изображение женщины (её затылок, руки, длинные волосы). Лэфт резко оборачивается, изображение исчезает. Лэфт быстро идет к стене начинает ощупывать её руками. Портрет женщины появляется на другой стене. Лэфт замирает, боится шелохнуться. Потом он резко оборачивается и портрет исчезает.

ЛЭФТ: Это очень просто: мысли о собственном несовершенстве превращаются в барьер (показывает на лабиринте), ну там плохие оценки, упреки родителей, позже это зарплата и начальство. Для кого-то (для немногих) бессмысленность бытия. Потеря друга – барьер, ощущение ненужности – барьер. И так барьер за барьером ты в ж... яме. А потом, вдруг, что-то происходит… С тобой что-то происходит, и тебе становится плевать. Ты где-то победил или просто устал реагировать, но ты понял, что эти барьеры – не имеют значения. Они – иллюзия. Ерунда. И становится легко. Невозможно легко! И это значит, что ты ушел с этого уровня. Перешел на следующий. Так вот ТЫ была выходом на любом уровне лабиринта.

Молчание.

Когда ты появилась, я понял что всё на свете ерунда.

Молчание. Ерунда!

Помнишь дождь на улице Титова,

что прошел немного погодя

после слёз и сказанного слова?

Ты не помнишь этого дождя!

Помнишь, под озябшими кустами

мы с тобою простояли час,

и трамваи сонными глазами

нехотя оглядывали нас?

Озирались сонные трамваи,

и вода по мордам их текла.

Что ещё, Иринушка, не знаю,

но, наверно, музыка была.

Скрипки ли невидимые пели,

или что иное, если взять

двух влюблённых на пустой аллее,

музыка не может не играть.

Постою немного на пороге,

а потом отчалю навсегда

без музыки, но по той дороге,

по которой мы пришли сюда.

И поскольку сердце не забыло

взор твой, надо тоже не забыть

поблагодарить за всё, что было,

потому что не за что простить.

Лэфт наливает водку в стакан, пьет.

Это я так, по привычке. Обряды. С ними легче и здесь и там.

На стене появляется портрет женщины, и мы снова не видим её лица. Лэфт, наконец, видит изображение женщины, он замирает, ставит стакан, тянет к ней руки. Потом идет, садится к стене, на которой портрет, прижимается к ней. Молчание.

Ненавидел ходить к друзьям с тобой. Да и просто шарахаться вдвоем среди толпы. Все на нас смотрели как на парочку. Люди на нас смотрели как на людей. Но в нас всегда было что-то ещё. В тебе всегда бил какой-то родник, из которого я пил. Я никого не видел в темноте, а тебя видел. Я никогда не слышал чьи-то мысли, а твои слышал. А потом моя любовь тоже превратилась в боль, как и всё остальное. Мне было больно дышать воздухом, когда тебя не было рядом. И спираль превращалась в замкнутый круг. А потом ты появлялась, вопреки моим страхам, и я переходил на другой уровень лабиринта. Выход…

Лэфт гладит волосы на женском портрете. Потом встает, долго смотрит на портрет, к чему-то прислушиваясь.

О, нет, родная! Нет твоей вины! Поблагодарить за всё, что было, потому, что не за что простить» Я сам выбрал это! Сам!

Начинает быстро ходить по кругу.

А! Просто иногда я прятался от питона в сон. Ты уехала на три дня и стены моей комнаты стали двигаться на встречу друг другу. Я просто боялся, что они раздавят меня. Это… А! Я в тот день не собирался покидать лабиринт. Вовсе нет. Я хотел уснуть и всего-то… Поэтому столько таблеток. Вернувшись, ты приняла решение, и вроде не было другого выхода. Да и я был совсем не против, ты же знаешь. Слабостью называют это те, кто окружил себя материальной оболочкой. Но, когда твоя голова нараспашку и из космоса в неё падает всякое дерьмо, сложно оставаться спокойным. Правда, ведь? Резко останавливается.

Снег за окном торжественный и гладкий,

пушистый, тихий.

Поужинав, на лестничной площадке

курили психи.

Стояли и на корточках сидели

без разговора.

Там, за окном, росли большие ели -

деревья бора.

План бегства из больницы при пожаре

и всё такое.

...Но мы уже летим в стеклянном шаре.

Прощай, земное!

Всем всё равно куда, а мне - подавно,

куда угодно.

Наследственность плюс родовая травма -

душа свободна.

Так плавно, так спокойно по орбите

плывет больница.

Любимые, вы только посмотрите

на наши лица!

Смотрит на портрет, тот исчезает.

Ну, и ладно! Садится к стене, упирается в неё лбом.

В клетке можно стать свободным!!! Я тогда это понял. Нет, сначала мне действительно было скверно. Если бы я научился растворяться в деревьях, воздухе, воде, меня не мучило бы чувство вины при каждом поднятом вверх пальце. Но я не научился и мучился. Врач что-то долго писал жутким почерком. А мне казалось, он пишет: «Сдался! Сдался! Сдался!» А потом я увидел настоящих чокнутых. Но среди них были крылатые. Люди не умеют летать, но у некоторых из них есть крылья. В нашем грёбаном сером мире нельзя выделяться. Нельзя летать! И поэтому для крылатых жизнь становится пыткой. Им приходится таскать невероятную тяжесть. Таскать на горбу то, что могло бы поднимать их в небо. Но в лабиринте всегда главнее тот, чья оболочка из материальных ценностей толще.

Молчание. Лэфт уходит от стены.

Но я в клетке стал свободнее. Меня словно обнулили. Нет в строю человека – нет ответственности. И чувства вины нет. Когда ты пришла за мной, я снова увидел выход. И я понял, что не хочу таблеток и бухать. Я захотел махать крыльями.