Лабиринт Лэфта (стр. 1 )

ЛАВРИНЕНКО ГАЛИНА

ЛАБИРИНТ ЛЭФТА

Монопьеса написана по стихам Бориса Рыжего.

Главный персонаж к поэту не имеет отношения.

«Материя – не более, чем энергия,

кажущаяся человеческому интеллекту

статичной. Жизнь – состояние сознания,

воспринимающего энергию в качестве

материи. Смерть – состояние сознания,

более не воспринимающего её таковой.

Жизнь на Земле – всего лишь панорама ярких

наблюдений, кажущихся нам реальными».

Ричард Матесон.

Лэфт в странной одежде стоит перед школьной доской, на которой изображен лабиринт. В руке у него мел. Он аккуратно рисует в лабиринте черту. Долго смотрит на неё. Потом рисует ещё одну и снова долго смотрит на доску. Наконец, решившись, он рисует третью. И, тут, его словно ошпаривает: он отдергивает руку, дует на неё. Уходит. Через мгновение появляется, повторяя: «Боль это – хорошо! Боль это – хорошо! Боль это – хорошо!»

Пауза.

ЛЭФТ: Когда ты внутри лабиринта, ты о нем не знаешь, и ты уверен, что боль это плохо. Никому не нравится боль! Никому не нравится боль! И мне не нравилась. Но боль, путеводитель! Сразу несколько уровней, вот так (показывает на рисунке)... Ты выше! Запросто! Да – да… Запросто… Если бы я знал… Я бы любил боль… Я бы любил боль.

Молчание.

А я и любил. Получается… Я её искал! Везде была боль! Везде - боль! Получается, я скакал через уровни как козёл! Смеётся. Да!!! Плюёт на пальцы, что-то стирает на доске, потом снова рисует уже иначе. Задумался… Потом начинает ходить по кругу, увеличивая скорость.

Много было боли, когда спираль превращалась в замкнутый круг! Тогда… Именно. И не было выхода! Совсем не было выхода! И была боль. Останавливается.

Когда концерт закончится и важно,

как боги, музыканты разойдутся,

когда шаги, прошелестев бумажно,

с зеленоватой тишиной сольются,

когда взметнутся бабочки и фраки

закружатся, как траурные птицы,

вдруг страшные появятся во мраке -

бескровные, болезненные - лица.

И первый, не скрывая нетерпенья,

кивнет, срывая струны, словно нити,

Связующие, вечность и мгновенье:

"Ломайте скрипки, музыку ищите!"

Лэфт, улыбается своей догадке. Садится прямо на пол.

Музыка! О, конечно! Брат говорил, как важно слышать свое звучание во Вселенной. Тогда уходит боль. Что? Родной? Нет!!! Тогда мы все называли друг друга братьями. Это странно, потому, что убивали друг друга чаще, чем когда бы то ни было. У людей должна быть вера или идея. А у нас забрали одно, а потом другое. И тогда все взяли ножи и пушки. Так делают люди. А братья… Да нет – братки, это ироничный символ эпохи. Громко смеётся.

Господи, это я

мая второго дня.

- Кто эти идиоты?

Это мои друзья.

На берегу реки

водка и шашлыки,

облака и русалки.

Э, не рви на куски.

На кусочки не рви,

мерзостью назови,

ад посули посмертно,

но не лишай любви

високосной весной,

слышь меня, основной!

- Кто эти мудочёсы?

Это - со мной!

Смеётся.

Быдло! Да быдло. Но это без презрения. Просто факт. Я рос с ними. И, когда они возвращались из тюрем я, как и их матери, глядя в глаза зэков видел мальчишек, что плакали, упав с велосипеда. Там, внутри себя они плакали. Всё время. Они упали, в жизнь! Очень глубоко упали! Они решили, что на свете всё всерьез происходит и перестали верить в наши детские забавы. И я так решил! И я забыл! И я больше ни во что не верил. А меня призывали к презрению. Те, что смогли окружить себя оболочкой из материальных благ, они призывали к презрению!

Приобретут всеевропейский лоск

слова трансазиатского поэта,

я позабуду сказочный Свердловск

и школьный двор в районе Вторчермета.

Но где бы мне ни выпало остыть,

в Париже знойном, Лондоне промозглом,

мой жалкий прах советую зарыть

на безымянном кладбище свердловском.

Не в плане не лишенной красоты,

но вычурной и артистичной позы,

а потому что там мои кенты,

их профили на мраморе и розы.

На купоросных голубых снегах,

закончившие ШРМ на тройки,

они запнулись с медью в черепах

как первые солдаты перестройки.

Пусть Вторчермет гудит своей трубой,

Пластполимер пускай свистит протяжно.

А женщина, что не была со мной,

альбом откроет и закурит важно.

Она откроет голубой альбом,

где лица наши будущим согреты,

где живы мы, в альбоме голубом,

земная шваль: бандиты и поэты.

Молчание. Вздыхает.

В каждом рецидивисте прячется мальчик. Ребёнок… Ребёнок, который перестал слышать свое звучание во Вселенной.

Молчание.

Страна обиженных детей… Страна обиженных детей! Боли так много, что она перестает быть путеводителем. Она вдруг, становится воздухом. И в стране обиженных детей дышат этим воздухом. Вырастают только тела. А обиженные дети рожают обиженных детей. Замкнутый круг никак не превратится в спираль! Никто не хочет строить свои лабиринты и искать выходы из них.

Урал - мне страшно, жутко на Урале.

На проводах - унылые вороны,

как ноты, не по ним ли там играли

марш - во дворе напротив - похоронный?

Так тихо шли, и маялись, и жили.

О, горе - и помочь не можешь горю.

Февраль, на небе звёзды, как чужие,

придёт весна - и я уеду к морю.

Пусть волосы мои растреплет ветер

той верною - единственной - рукою.

Пивные волны, кареглазый вечер.

Не уходи - родной - побудь со мною,

не отпускай - дружок - держи за плечи -

в глухой Урал к безумству и злословью.

О, боже, ты не дал мне жизни вечной,

дай сердце - описать её с любовью.

Лэфт начинает петь, не издавая звуков. Потом играет на фортепиано, перебирая невидимые клавиши. Он единственный слышит музыку, начинает танцевать под неё.

Когда исчезает страх, становится слышно, как поет Бог. Ну, или Вселенная. Серый верил в Бога, целовал крест. Олег верил во Вселенную. А это одно и то же. Смеётся. Одно и то же! Танцует. Да-да! Правильно! Любовь – песня Бога. Если ты не хочешь её слышать, получаешь страх. Обиженные дети не слышат песен. Они плачут! Или бухают. Танцует.

Музыка жила во мне,

Никогда не умолкала,

Но особенно во сне

Эта музыка играла.

Словно маленький скрипач,

Скрипача того навроде,

Что играет, неудач-

Ник, в подземном переходе.

В переходе я иду -

Руки в брюки, кепка в клетку -

И бросаю на ходу

Этой музыке монетку.

Эта музыка в душе

Заиграла много позже – (перестаёт танцевать)

До неё была уже

Музыка, играла тоже.

Словно спившийся трубач

Похоронного набора,

Что шагает мимо прач-

Чечной, гаража, забора.

На гараж, молокосос,

Я залез, сижу, свалиться

Не боюсь, в футболке "КРОСС",

Привезённой из столицы.

Музыка! Идет к доске и повторяя «Музыка! Музыка!» что-то рисует в лабиринте. Вот здесь (показывает в центр лабиринта) все счастливы. Самое начало. Все звенят смехом и помнят, что боль – это только иллюзия. Что страх это - только иллюзия. Что жизнь это - только иллюзия. Когда нам пять – шесть за спиной, мы не усложняем. Мы знаем, что пришли в этот мир быть счастливыми.

Лэфт долго молчит. Потом на самом центре своего лабиринта рисует крест.

Меня предал Бог!

Молчит.

Мне и тогда было дерьмово! Это что за такая аномалия? Ребёнок с сознанием старика? Такой обреченный на отчаяние малыш! Твою мать!

Маленький, сонный, по чёрному льду

в школу - вот-вот упаду - но иду.

Мрачно идёт вдоль квартала народ.

Мрачно гудит за кварталом завод.

"...Личико, личико, личико, ли...

будет, мой ангел, чернее земли.

Рученьки, рученьки, рученьки, ру...

будут дрожать на холодном ветру.

Маленький, маленький, маленький, ма... -

в ватный рукав выдыхает зима:

- Аленький галстук на тоненькой ше...

греет ли, мальчик, тепло ли душе?"...

...Всё, что я понял, я понял тогда:

нет никого, ничего, никогда.

Где бы я ни был - на чёрном ветру

в чёрном снегу упаду и умру.

Будет завод надо мною гудеть.

Будет звезда надо мною гореть.

Ржавая, в странных прожилках, звезда,

и - никого, ничего, никогда.

Только родился и сразу харей в одиночество! В отчаяние! В страх! Нет! Не то, чтобы я считал себя особенным. Но где, брать силы для веры в свет?! Чтобы желать к чему-то вернуться. Чтобы как-то знать, что бывает и хорошо! Эта нитка жизни с самого начала была гнилой! Потому, что Бог решил меня сделать рупором! Поэт не гений! Поэт – рупор! А выдержать биение сердца Вселенной в башке невозможно! Да я вышел на фиг, из лабиринта! Ушел! Ушел! Ты сам дал выбор! Я послал все к чертовой матери! Ушел!

Ничего не надо, даже счастья

быть любимым, не

надо даже тёплого участья,

яблони в окне.

Ни печали женской, ни печали,

горечи, стыда.

Рожей - в грязь, и чтоб не поднимали

больше никогда.

Не вели бухого до кровати.

Вот моя строка:

без меня отчаливайте, хватит

- небо, облака!

Жалуйтесь, читайте и жалейте,

греясь у огня,

вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте.

Только без меня.

Ничего действительно не надо,

что ни назови:

ни чужого яблоневого сада,

ни чужой любви,

что тебя поддерживает нежно,

уронить боясь.

Лучше страшно, лучше безнадежно,

лучше рылом в грязь.

Лэфт падает. Тихо лежит в позе зародыша. На стене появляется фотография женщины. Её лица не видно. Только обнаженное плечо, ухо, собранные в пучок волосы. Фотография мигает, потом исчезает. Лэфт садится на полу, долго смотрит в небо.

Спит моё детство, положило ручку,

ах, да под щёчку.

А я ищу фломастер, авторучку -

поставить точку

под повестью, романом и поэмой

или сонетом.

Зачем твой сон не стал моею темой?

Там за рассветом

идёт рассвет. И бабочки летают,

Они летают,

и ни хрена они не понимают,

что умирают.

Возможно, впрочем, ты уже допетрил,

лизнув губою

травинку - с ними музыка и ветер.

А смерть - с тобою.

Тогда твой сон трагически окрашен

таким предметом:

ты навсегда бессилен, но бесстрашен.

С сачком при этом.

Лэфт идет к доске, пальцем стирает крест, нарисованный им в центре лабиринта. Потом уходит. Кричит откуда-то «И-зба-вле-ни-е!!!» На стене появляется изображение женщины, потом исчезает. Возвращается Лэфт со стаканом и бутылкой водки в руках.