В романе Фромантена Доминик (1869 г.) развитие классической любовной интриги, напоминающей о Страданиях юного Вертера, происходит с помощью построения видеоряда, сообщающего правдоподобие самым условным литературным приемам. Роман был написан в русле традиции «личного романа», в нем использованы традиционные образы и приемы повествования, но они послужили здесь лишь изящной формой, они являются здесь скорее аллюзиями на классические образцы психологического романа, чем стандартными клише. Созданный спустя десятилетия после взлета романтизма роман Фромантена отнюдь не вторичен несмотря на обилие ссылок на классические образцы психологического романа, обаяние подлинной истории любви, легший в основу повествования сочетаются в нем со свежей эстетикой импрессионизма, с миром природы, представленный в виде некоего, заключающего в себе сюжет романа, действа. Об оригинальности произведения свидетельствует его немалый успех среди элиты образованной публики того времени. Через три дня после публикации 15 апреля 1862 года в первой части Доминика Жорж Санд написала Фромантену большое письмо, в котором выражала свое восхищение его романом. Сент-Бев, другие известные литераторы того времени (Chesneau, Dargaud, Ludovic Halévy) в своих статьях и личных письмах выражали восхищение новым произведением художника-ориенталиста и автора книг о путешествиях по северу Африки. Фромантен, как автор нового прекрасного романа, получал приглашение на приемы высшей аристократии: принца Жерома-Наполеона, графини Валевской. Доминик написан Фромантеном его собственным особым стилем, выработанным им в алжирских дневниках, стилем, соединяющим в себе живописные и художественные средства выражения, когда в единое целое слиты свет, цвет, яркие цвета и полутона, звуки, запахи. В этом произведении развитие классической любовной интриги, напоминающей о Страданиях юного Вертера, происходит с помощью построения видеоряда, сообщающего правдоподобие самым условным литературным приемам. Вот первое описание рассказчиком местности, где живет главный герой со своей семьей. Рассказчик сохраняет столь четкое воспоминание благодаря столь характерному для самого Фромантена «особому созвучию впечатлений»: перед нами ослепительное лунное сияние, благодаря которому известковая дорога и белые дома видны так ясно, как в полдень, безлюдная деревенская улица, звук голосов и звякающей посуды, так как время ужина. От каждого дома, где еще не спят, идут узкие лучики света, они проскальзывают из замочных скважин и кошачьих лазеек, прорезаемых в нижней части входной двери; они прочерчивают красным холодную белизну ночи. По всему селу ощущается влажный дух раздавленного винограда, теплые испарения раздавленного винограда мешаются с запахами курятника и хлева. «Было совсем тихо, лишь иногда запевали с первосонья петухи, возвещая сырую ночь. Певчие дрозды, появившиеся в этих краях с восточным ветром, и перелетные птицы, кочующие с севера на юг, проносились над селением, непрерывно перекликаясь, словно путники ночью. В девятом часу вечера снизу из лощины послышался веселый гул, и тотчас в ответ на пронзительные и ритмические звуки волынок, наигрывавших мелодию кадрили, все собаки с окрестных ферм залились лаем». Мы словно воочию видим нарисованная несколькими штрихами картину: белую дорогу, белые дома, черную ночь и лунное сияние, лучики красного света от белых домов, трогательно напоминающие о домашнем уюте, о котором говорит и звяканье посуды и перекличка перелетных птиц, бездомных, как все ночные путники; о довольстве и покое говорит плывущие над селением запахи молодого вина и звуки приближающегося скромного сельского праздника[23].
В данном контексте показательно окончание монолога Доминика, монолога, занимающего большую часть этого произведения Фромантена[24]. Достаточно условному и неправдоподобно длинному – как в авантюрном романе – рассказу главному героя, собственно и составляющему все содержание романа, вдруг придают неожиданную правдоподобность построение финальной сцены, в которой герой завершает свое повествование: он снова разворачивает письмо своего друга-антагониста Оливье, которое держал в руках во все время рассказа. Доминик стоит у окна, глядя на спокойный пейзаж – равнину и водную гладь, звучат, как бы за кадром, голоса возвращающихся с полей крестьян, наступающие сумерки скрадывают очертания предметов в той маленькой комнате, где находятся Доминик и рассказчик.
Тьма наполнила пыльную духоту маленькой комнатки, где только что прошел долгий ряд воспоминаний, подчас мучительных. Надписей на стенах теперь было почти не разобрать. Образы мира внешнего и мира внутреннего бледнели одновременно, словно все это прошлое, воскресшее волей случая, постепенно и безвозвратно уходило вместе с дневным светом в смутную размытость вечера и забвения.[25]
Живописность и динамичность стиля Фромантена делает естественными даже приторно сентиментальные сцены – например, встречу Доминика со своим старым слугой после спонтанного бегства из Парижа. После полного разрыва с Мадлен Доминик направляется в родовое имение «Осиновая роща». Выразительными штрихами показывается, как возвращение к ритмам, звукам и запахам родного края дает Доминику возможность не только выжить, но обрести душевный покой и достойно продолжить свой жизненный путь
Литературная кинематографичность пронизывает литературу XIX в.; включения описаний видеорядов, заменяющих рассказ о действиях и чувствах героев, можно обнаружить даже у тех авторов, чьи произведения практически полностью подчинены линейному повествовательному принципу – таких, как Бальзак и Стендаль. Этот прием широко использовался Гюставом Флобером – чтобы убедиться в этом, достаточно перечитать вступление ко второму Воспитанию чувств. Но до поры до времени такой способ организации повествования оставался на периферии основных литературных течений, как бы дожидаясь момента своего торжества.
ПРИМЕЧАНИЯ
[1] Страдания Юного Вертера./Гете сочинений. Т.6. – М.: Художественная литература, 1978. С.44
[2] Юлия Крюденер и ее роман / Юлия Крюденер. Валери или письма Густава де Линара Эрнесту де Г... – М.: Наука, 2003, С. 369
[3] Указ. соч. С.367
[4] Этот роман является практически единственным крупным литературным произведением писательницы, правнучки сподвижника Петра I фельдмаршала Миниха, известной общественной деятельницы начала XIX века. Юлия Крюденер (1764-1824) сформировалась под влиянием европейской и русской культуры., и, хотя роман и может показаться современному читателю чрезмерно слезливым и напыщенным, тем не менее, он, как убеждает исследование , действительно оказал заметное влияние на литературу Франции и России в начале XIX века.
В 2003 году в серии “Литературные памятник” был издан подготовленный сборник произведений Юлии Крюденер, включающий роман “Валери”, ряд автобиографических и биографических текстов, а также материалов, по которым можно судить о роли Крюденер в культуре и политической истории.
[5] Крюденер. Ю. Валери или письма Густава де Линара Эрнесту де Г... / под ред. . – М.: Наука, 2003. С.14
[6] Сенанкур. Э. Оберман. – М.: Издательство художественной литературы, 1963. С.46
[7] Киновек русского текста: парадокс литературной кинематографичности. – СПб.: САГА, 2002,С. 6-20.
[8] Указ. соч., С. 2-10
[9] Там же, С. 44
[10] Там же, С. 99
[11] Об искусстве / пер. с франц. – М. : Искусство, 1986, С. 216-217.
[12] Eugéne Fromentin .Œuvres complètes. – P. : Gallimard, 1984, P. XI
[13] Ibid., P. XI
[14] Cardonne. É.Indtroduction. / Eugéne Fromentin. Une année dans le Sahel. – P. : Flammarion, 1991, P. 10
[15] Сахара и Сахель / пер. с франц. / под ред. . М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1990.
[16] Старые мастера / пер. с франц. Г. Кенинова / под науч. ред. В. Фрязинова, А. Кантора. М.: Советский художник, 1966., с. 45, 54, 71
[17] Там же, С. 45.
[18] Mauricе Morlean-Ponty. Le cinema et la Nouvelle Psychologie// Sens et non-sens. – Paris: Nagel, 1948. pp. 97-122
[19] от этого его не отвлекали никакие стереотипы ориентализма, документальные описания или авантюрные приключения: «Aucun orientalisme, de convention, aucun dessein documentaire, aucune aventure ne détournent le regard du voyageur «faisant route un peu à part <…>» et fasciné par la seule «nudité d’un semblable itinéraire <…>». Eugéne Fromentin .Œuvres complètes. – P. : Gallimard, 1984, P. XI
[20] Сахара и Сахель …, .С. 251-252
[21] Там же, С.71-72
[22] Там же, С. 218
[23] Доминик. / пер. с франц. А. Косс. Л.:, Художественная литература, 1977, С. 18-24
[24] Там же, С. 217-218.
[25] Там же, с. 217.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 |
