Ohueah! Двое на ладони© (стр. 4 )

глотаешь, чтобы лечиться, а на самом деле лечишься защитными силами

собственного организма, то есть внушением.

Первый: Почему? (на миг задумывается). Тоже хороший брэнд…

Второй: (осторожно споря) Шику много, а внутри – один пшик.

Первый: Что лучше? Нашпиговаться говном или пшиком?

Второй: Лучше иметь смысл, а не пшик.

Первый: Кто сказал, что у нас нет смысла? Смысл есть у всего – и у травы, и у

жирафы… У тебя – и то он есть… А в особенности смысл есть у…того, кто

для смысла не предназначен. (кричит) Ohueah!

Второй: Ну ты совсем oh…(его голос перекрывает зуммер)…еa…(и снова

зуммер) Ноль – это всего лишь ноль.

Первый: А если добавить ему палочку? А лучше две, для красоты и симметрии.

Второй: Тогда это будет больше, чем ноль.

Первый: Выходит, любой ноль имеет воображаемые палочки…Как Венера

Милосская имеет отбитые руки. Ее руки – это знак.

Второй: (потрясенно) Знак красоты.

Первый: Нечеловеческой красоты, которая везде, если захочешь. И нигде, если

угодно.

Второй: (потрясенно) Ohueah!

Звучит веселая, насквозь синтетическая музыка. Первый и Второй синхронно движутся. Как солдатики.

Первый: Люди! Люди! Мы – не люди!

Второй: (робко) …А можно я буду…влюбленная нелюдь?

Первый: (выхватывает откуда-то лист бумаги и читает ) Сенсация!

Сенсация! Она – влюблена!

Второй: (хлопая себя по животу, который надувается, будто под платьем

воздушный шар) Ой! А я беременна!

Первый: (выхватывает еще одну бумагу у себя) Авторитетно: это

временно!

Первый достает нож и протыкает живот Второго и тянет оттуда, как из цилиндра фокусника, красную ленту.

Второй: (жалобно) Я к маме хочу! Я хочу быть мамой….

Первый: (наматывая ленту на руку) Разве брэнд может быть мамой? Разве

символу положены родственники? И зачем, скажите на милость, патентованному средству близкие, если его близости и без того хотят все без исключения…

Второй: (гладит себя по животу) Мне пусто. Мне холодно. Дует

везде…(задыхаясь, закашлявшись, сгибаясь пополам, но все еще

стараясь двигаться со Первым в унисон)…Я умираю!

Первый: (голосом зазывалы) Знаковая фигура смертельно больна. Ее тело скоро

попадет к прозекторам, а его копия – уже в музее восковых фигур! Последний сингл штурмует хит-парады, финальная книга в списке бестселлеров, итоговый фильм стал блокбастером. Спешите, увидеть, услышать, облапать, пока она не умерла!

Второй кидает вниз ленту, она разматывается до самого пола. Первый кричит, пытаясь до ленты дотянуться.

Первый: Говорят, что ее кишки пойдут на колбасу. Те, кто не успел увидеть

фигуру, сможет ее сожрать. По следам ее жизни сделают мюзикл, в конце

которого Звезда останется без внутренностей. Как дитя исторгнутое из

материнского лона, с обрезанной пуповиной, она попадет на небеса...

Первый режет ножом ленту. Она падает. Второй безвольно повисает. Звучит музыка. Она уже насквозь синтетическая. Первый и Второй синхронно движутся, с их лиц стираются эмоции. Их движения становятся все более деревянными, а музыка - все более синтетической.

Первый и Второй: (поют граммофонными голосами в невидимые микрофоны в

руках)

Нас уж не тянут, нам – уж не вломят

Нас не ломает, мы уж не тонем…

Нашей мечте, нет, уж не страшно!

На высоте – мы. Все неважно...ннее - важно-важно-важно…

Музыка заедает и резко обрывается. Первый и Второй валятся на гигантские часы. Там они принимают картинные позы, как фигуры на старинных часах, делают снисходительные кивки и воздушные поцелуи зрителям.

Второй: (искусственно улыбаясь) Разве мы – это они?

Первый: (жеманно) Разве они - это мы? Они (машет в сторону зрителей) …там.

А мы высоко. Мы делаем любовь.

Второй: Мы далеко. Мы делаем всенародную любовь к нам! (плюет вниз) Все в

домике, а мы – в Храме.

Первый: Мы – Явление!

Второй: Нас ничто не держит. Нас ничего не смущает! Мы другие. Даже в бане.

Если все голые, то мы – обнажены!

Первый: Нам без одежды даже лучше, нам к лицу без одежды! Потому что душе

просторно!

Второй начинает скидывать себя одежду, в итоге оставшись в облегающем – «голом» - комбинезоне телесного цвета. Первый следует его примеру.

Второй: Кто сказал, что Явлению нужна душа?

Первый: (принюхивается к себе) Зато ему явно нужен душ, ну, ничего, еще

немного осталось. (торжественно) Явление само себе душа. Мы – сами себе средоточие душевности…Мы душевная среда!

Второй: А также четверг-пятница и вся остальная неделя.

Первый: Мы можем все! Потому что все – это мы…

Первый и Второй: (хором) Мы – не рабы, рабы – не мы! Мы – Храм! Храм – мы!

Грохочет музыка-вакханалия... Часы срываются вниз. Первый и Второй, очутившись внизу, пытаются забраться наверх, у них не получается.

Первый и Второй: (скороговоркой) храмыхрамыхрамы!

Второй пинает стену. Вскрикивает от боли. Первый рвется наверх. Второй прихрамывает, но вторит. Трясутся стены, начинает ходить ходуном пол, коробка, в которой они находятся, кажется, вот-вот развалится на куски. Осатанев, Первый и Второй вскакивают туда, где прежде спали, они кричат, вопят, гремят, и тянут «лепестки» в разные стороны, словно пытаясь их сломать. Грохот, в который вплетается вой. Поблизости – прямо над головами – слышен пронзительный детский крик, Предмет, с которым играли Первый и Второй сам приходит в движение. Оказывается, что это гигантская рука. Она, рефлекторно, во сне, хватает первого, встряхивает его, бьет об пол, тот страшно кричит, вырывается. Ребенок-великан хнычет. Его крик звучит устрашающе. Первый и Второй замирают. Жмутся друг к другу…

Первый и Второй: (поют хором, жалобно): Баю-баюшки-баю…не ложися на

краю...придет серенький волчок…

Крик гигантского ребенка стихает. Гробовая тишина. Второй трет ушибленную ногу.

Второй: (почти шепотом) Теперь я знаю, как должен был называться наш

Храм.

Первый: (тихонько, будто от боли, подвывает) Ohueah!... Как там (машет в

сторону зрителей) написано, так и называется.

Вдалеке лает собака. Первый и Второй пугаются.

Второй: (поспешно начинает напевать, его голос звучит одиноко) Придет

серенький волчок и укусит за бочок…

Первый: (удивленно-жалобно) Странно… Он почти прошел… Час волка… А мы

все такие же… ма-а-аленькие…

Приближается грохот. Грохот становится невыносим. Он, кажется, заполнил собой каждый сантиметр сцены. Первый и Второй, зажав уши, скукоживаются. Но вот грохот начинает удаляться и вскоре слышно лишь только сонное сопение невидимого великана.

Первый и Второй: (поют сиротками – дрожа, тихо, прижавшись друг к другу)

Мы ведь одни, нас только двое!

Всё – на ладони, мы – на ладони…

Покорно, будто сломавшись, они идут к руке ребенка-великана, забираются вовнутрь. Их не видно. Голоса стихают. А рука, как бывает во сне, разжимается сама собой. Первый и Второй, одетые в плотно облегающие комбинезоны, лежат спинами кверху. На их затылках грубо намалеваны лица. Их тела неестественно выломаны. Теперь видно, что двое – это куклы. Они – на ладони. Ohueah! На сей раз это означает

Конец

Франкфурт-на-Майне.

 

[*] Ohueah! – восклицание, многозначительное, кажется, потому только, что не означает ровным счетом ничего.

* Вообще, комплекция и зубастость действующих лиц не так уж важна, но надо же их как-то различать.