Мои фильмы - это вакцина (стр. 4 )

сторону.

-- Вы все время употребляете это слово -- <<монструозный>>, но что вы имеете в виду?

-- Давайте вспомним Гомера. Гомер говорит: в огне -- и блеск, и поражение. Эйнштейн

говорит: рыба -- последняя, кто узнает воду. Если применить это к современности,

оба они говорят о технологии, о том, что наша жизнь полностью переплавлена в

горниле технологии, будь она капиталистическая, коммунистическая, просвещенная

-- все одно. Ее правда становится нашей правдой. Это -- магия, священнодействие.

Мир воспроизводит себя по образу и подобию технологии. Все, что раньше можно

было сказать о Боге или о разуме, теперь можно сказать о технологии. У нас нет

выбора. Это и есть чудовище, о котором я говорю, -- одно слово, одна идея, один

путь для всех. Новый технофашизм, символом которого является <<голубая планета>>

-- эмблема ООН, этой чисто религиозной организации. Для меня это символ новой

формы фашизма, которая обещает свободу, здоровье, долгую жизнь, но несет с собой

рабство человеческого духа. Об этом говорил еще Николай Бердяев -- у него есть

необычайно глубокие идеи на этот счет.

-- Относительно насилия: если я правильно понимаю, вы считаете, что его корни

-- не в человеке, а в обществе?

-- То насилие, которое совершается с помощью кнута или пушки, -- капля в море по

сравнению с насилием посредством новых орудий, созданных нами и живущих собственной,

независимой от нас жизнью. Насилие прошлого века достигло неописуемого уровня

-- в нашем языке нет слов, чтобы его описать. И, конечно, это насилие всегда прикрывается

благой целью. Сегодня насилие -- это наша судьба. Древние греки говорили, что

судьбу невозможно перебороть. Наша судьба -- технология. Она холодна, бесчувственна,

жестока. Побороть ее можно только путем сопротивления и бунта, познав позитивную

ценность отрицания. Это и есть цель искусства. В своих фильмах я пытаюсь укрыться

во тьме от слепящего света технологии. В этой темноте рождается шок и трепет

-- не в смысле военной операции, конечно. Единственный способ превозмочь судьбу

-- это отчуждение. Иосиф Бродский в своей гениальной книге <<Меньше единицы>> говорит,

что обрести себя можно, только став чужаком на своей земле.

-- Вы часто упоминаете русские имена. Это потому, что разговариваете с журналистом

из России?

-- Нет, меня действительно глубоко затронула душа России. Мой идол в кино -- Артавазд

Пелешян, армянский документалист, гений. Если я произвожу искры, то он -- шаровые

молнии. Я изучал Бердяева задолго до того, как впервые подумал о том, чтобы заняться

кино. Книга Тарковского <<Скульптор времени>> для меня гораздо важнее, чем все

его фильмы. Бродский стал для меня настоящим откровением. Что тут сказать?

-- Что больше всего потрясло вас в самой России?

-- <<Койяанискаци>> в Москве поставили в какой-то гигантский кинотеатр, четыре тысячи

мест. Я был потрясен -- полный зал. Фильм начался, через десять минут пять человек

вышли из зала, через пятнадцать минут -- десять человек, потом народ стройно потянулся

к выходу. К концу фильма в зале осталась примерно половина.

-- Но две тысячи все же остались -- это же огромная аудитория...

-- Да, но две тысячи вышли. Я такого еще никогда не видел.

-- Ваши идеи -- довольно мрачные, особенно для Голливуда. Между тем к каждому вашему

фильму прикреплено имя голливудской знаменитости, представляющей вас зрителям:

в первом фильме это был Коппола, во втором -- Коппола и Лукас, теперь -- Стивен

Содерберг. Зачем им это нужно?

-- Содерберг сегодня -- часть пантеона, как Коппола и Лукас. Чтобы ублажить их,

продюсеры готовы расстаться с парой-тройкой долларов. А зачем это нужно им? Ну...

жизнь не всегда полностью рациональна. 19 марта 2000 года в The New York Times

было большое интервью со мной, вместо того чтобы говорить о старых фильмах, я

рассказал о том, что не могу найти денег на новый. На следующий день мне позвонил

Содерберг и сказал, что если я готов, он тоже готов. Он спросил: <<Остался ли

у вас еще порох, чтобы начать работу?>> И я сказал: <<Поехали>>.

-- И никаких компромиссов?

-- Никаких. Никто не говорил мне -- что делать. Единственная цензура заключалась

в моих собственных ограниченных возможностях, в лимите времени и денег. Но это

-- полезная вещь. Свобода -- не в отсутствии границ, а в обретении себя внутри

их.

-- По сравнению с прежними фильмами в новом больше не оригинального, а чужого

материала; можно сказать, что фильм создан не кинокамерой, а компьютером. Вы

выступаете против технологии, но манипулируете нашими реакциями именно с ее помощью.

-- Правильно. В прежних фильмах я имел дело с так называемым реальным миром. Тема

<<Накойкаци>> -- не природа, а искусственно созданный образ. Поэтому я переехал

на виртуальную натуру, в уже существующие образы, и мучил их, раскрашивал, оживлял,

изменял, чтобы представить до тошноты знакомое в новом контексте. В <<Накойкаци>>

есть кадры, на которые наложено до 30 слоев компьютерной обработки, один поверх

другого. Все это -- во имя создания нового взгляда на икону; не икону Андрея Рублева,

а икону глобальной монокультуры, в которой мы живем. Мой фильм -- это акт фундаментального

иконоборчества.

-- Когда-то вы собирались стать монахом. Давали ли вы обет молчания?

-- Нет. Я был членом Христианского братства, которое предписывает очень строгие

ограничения в личной жизни, но члены братства должны заниматься миссионерской

деятельностью. Я 16 месяцев хранил полное молчание на ранней стадии посвящения,

обычно же братья молчат после ужина и до завтрака.

-- Каково это -- молчать?

-- Ну... мне было 14 лет, в этом возрасте не особенно рефлексируешь, просто делаешь

это -- и все. Но это становится частью тебя, просто в силу повторения. Помню,

несколько лет назад далай-ламу спросили: какова наиглавнейшая вещь, которая помогает

нам расти как личностям? И он -- ни секунды не колеблясь и ничего не объясняя

-- сказал: <<Привычка. Следующий вопрос>>. Когда учишься молчать, учишься раскрывать

другие органы чувств, видеть по-новому. Тишина на самом деле -- это оглушительный

рев, который резонирует в душе.

-- Как повлияло 11 сентября на вас и на фильм?

-- Если представить себе мишень, я был в девятом круге от яблочка -- моя студия

находилась в девяти кварталах от Всемирного торгового центра. Самого меня там

не было, я уезжал домой в Нью-Мексико, на свадьбу к дочери. Самолеты не летали,

я тут же взял напрокат машину и бросился в Нью-Йорк. Это заняло два с половиной

дня, у меня еще лодыжка была сломана. В студию, естественно, было не попасть

-- запретная зона. Я не знал, хватит ли у людей эмоциональных, духовных сил продолжать

работу. Неделя ушла на то, чтобы собрать группу; и один из моих сотрудников --

он был в страшном шоке, казалось, он просто не переживет этого -- сказал мне:

теперь мы не можем позволить себе не закончить фильм. Следующие шесть месяцев

мы впитывали эту трагедию своими легкими -- пары окутывали землю, особенно ночью.

Как каннибалы, мы должны были вкушать эту смерть. Это стало частью нашей плоти

-- как на причастии. Вместе с тем я должен сказать, что это событие -- кроха по

сравнению с биоцидом и геоцидом, которые совершаются на планете сегодня.

-- Вы думаете, Америка сделала правильные выводы из случившегося?

-- Нет конечно. Действия моей страны были окрашены крайним высокомерием. Нас просто

использовали, использовали наш патриотизм как шоры, чтобы не дать людям проявить

свою человечность. И теперь весь мир должен мириться с американским насилием.

Для меня это -- настоящий терроризм.

-- Считаете ли вы себя антиглобалистом?

-- Не знаю, стал ли бы я так себя называть, но уверен, что происходит лосанджелизация

планеты, и для меня это трагедия. В начале ХХ века в мире было 30 тысяч языков.

Сегодня их около 4 тысяч. Между тем население Земли невероятно растет. В начале

прошлого века нас было 1,7 миллиарда, сегодня больше 6 миллиардов. Мы приближаемся

к точке взрыва. Если нарушаешь законы природы, рано или поздно приходится платить.

-- Я спросил об этом потому, что при очевидных антиглобалистских настроениях ваш

подход -- скорее глобалистский: стремление охватить все явления, темы, конфликты,

народы в одном фильме, одним движением камеры. Нет ли здесь противоречия?

-- Есть, но вполне сознательное. Если хочешь говорить с человеком, надо говорить

на его языке. Язык наших дней -- это язык образов. Дух умер. Мы собираемся не

в храмах, а в кинотеатрах. Я хочу бороться с огнем огнем же, проникнуть в сосудистую

систему Зверя, чтобы вколоть в нее дозу героина, так сказать, произвести вакцинацию.

Что такое вакцинация? Ты вводишь в организм ту самую болезнь, которой пытаешься

избежать. Мои фильмы -- это вакцина.

В 1975 году Годфри Реджио, человек, который провел 14 лет в молчании и молитвах, неожиданно пришел к идее снять фильм в абсолютно новом стиле. Он задумал взять образы из реальной жизни - эмоциональные, сырые, откровенные картины - и представить их в невербальной, нелинейной форме, создав, таким образом, своего рода киноконцерт, он задумал трилогию "Каци". В каждом из фильмов трилогии использован особый стиль: в первом фильме - "Койянискаци" - эффект ускоренного движения, чтобы заставить сознание воспринимать образы по-другому, во втором - "Повакаци" - замедленное движение, позволяющее сфокусировать внимание на чувственных особенностях живой природы.

"Койянискаци" с языка североамериканского индейского племени хопи переводится как "жизнь, потерявшая равновесие", и это была простая, но острая тема, в картине раскрывалась картина урбанистического общества, движущегося на фантастической скорости, отдаляющегося от естественной природы и приближающегося к веку высоких технологий. "Повакаци" переводится как "жизнь в трансформации". Картину представляли публике Джордж Лукас и Фрэнсис Форд Коппола. Для съемок режиссер отправился путешествовать по миру, на родину развивающихся наций, которых редко увидишь на экране в любом формате. В течение шести месяцев он со своей съемочной группой побывал в 12 странах, включая Индию, Египет, Бразилию, Перу, Кению, Непал и Нигерию.