Нарративы в социологии: подходы к определению и анализу (стр. 2 )

Иная классификация функций нарратива строится на основе прагматических характеристик повествования [19]: 1) социальные функции - идентификационная (рассказчик идентифицирует себя как члена определенного социума), репрезентативная (самопредставление рассказчиков в ситуации знакомства), дидактическая (рассказчик обучает «новичков» общей этике и системе ценностей), регулятивная и ориентационная (ценности общества проецируются через событие-медиатор на социальное пространство); 2) психологические функции - психотерапевтическая (совместное обдумывание и сравнение опыта) и прогностическая (слухи, толки); 3) коммуникативные функции - развлекательная и информационная. Важнейшей функцией нарратива является «самопредъявление» рассказчика, хотя актуальные цели самопрезентации, действие защитных механизмов психики, стремление соответствовать образцам социальной желательности и т.д. приводят к значительным искажениям повествования [8].

Неоднозначность понятия нарратива усугубляется попытками отграничить его от еще более сложного понятия дискурса. Наиболее общее определение дискурса рассматривает его как социально обусловленную организацию системы речи, совокупность принципов репрезентации реальности, а нарратив – как сюжетно-повествовательную взаимосвязь социальной формы жизни и индивидуального бытия, отражающую основные характеристики доминирующего дискурса. В социологии отличие нарратива от дискурса видится в способности первого переходить из одной языковой среды в другую без существенных изменений и потерь смыслов, поскольку нарратив подразумевает подробное, детальное описание событий. Различие между дискурсом и нарративом кроется в их грамматических свойствах и связано с ролью говорящего субъекта: «субъективность» дискурса обусловлена явным или неявным присутствием «Я», которое выступает гарантом речи, поддерживает и создает реальность; «объективность» нарратива выражается в отсутствии отсылок к повествователю – фабула, привносимая субъектом, не нужна, события хронологически записываются по мере их появления [1]. Иным принципиальным моментом различия нарратива и дискурса является их темпоральная организация: нарратив включает в себя прошлое и настоящее, дискурс исключает прошедшее и концентрируется только на сиюминутном моменте создания текста. Понятия нарратива и дискурса близки с точки зрения принципов аналитической работы с ними: например, функционально-лингвистическое течение в анализе дискурса, как и нарративный анализ, предполагает изучение динамического характера процессов конструирования смыслов говорящим/пишущим и их интерпретации слушающим/читающим с учетом влияния контекста повествования, контекста ситуации, темы, знания мира. Общей проблемой для дискурса и нарратива является соотношение между тем, что человек знает, и тем, что он может сказать, поэтому «задача истолкования…- устранить видимости, разрушить игру явного дискурса и затем вызволить смысл, восстановив связь со скрытым дискурсом» [21, с.105].

 

Нарративный анализ

Понятие нарративного анализа было введено в научную терминологию несколько позже, чем обозначения иных, близких ему, типов анализа текстовых данных:

-       в центре внимания лингвистического анализа находятся как вербальные, так и невербальные аспекты социального взаимодействия;

-       «конверсационный анализ» предполагает исследование способов организации разговорного общения в разных средах; рассматривает обычных людей как экспертов, более компетентных в области собственного повседневного опыта, чем кто-либо, включая социологов [22, с.68]; направлен на изучение структур и формальных свойств языка с точки зрения социальных практик и ожиданий, на основе которых собеседники организуют свое поведение и интерпретируют поведение другого; базируется на эмпирии без привлечения заранее сформулированных гипотез; рассматривает мельчайшие детали текста как аналитический ресурс, а не помеху [23, с.35-37];

-       дискурс-анализа включает в себя целый ряд направлений аналитической работы с текстовыми данными, различающихся фокусом исследовательского интереса (процесс обмена символами во время беседы, структуры памяти и понимания, процесс выработки языка науки); отказывается от разделения формы и содержания (социальная реальность конструируется лингвистически, текст – «не просто подобранные слова, а индивидуальная версия события или явления, которая имеет законные права на существование для индивида» [24, с.91]).

Предметом исследования в нарративном анализе является рассказанная история, или повествование, с точки зрения способов упорядочивания опыта в последовательную цепь событий: нарративный анализ изучает не просто содержание жизненного опыта, а формы рассуждения о нем – лингвистические и культурные ресурсы построения истории и убеждения слушателя в ее подлинности [14]. Фактографическая канва нарратива соотносима с общезначимыми историческими событиями как определенными контрольными точками; что же касается интерпретации, или «вымысла», то к нему не применим критерий истинности/ложности, ибо любая интерпретация имеет свое субъективное обоснование, и уже в силу этого обстоятельства истинна [25, с.78]. Для нарративного анализа установление исторической истинности индивидуального объяснения не является главной задачей, поскольку нарративы стремятся не к объективности, а к истинам опыта, которые раскрывают себя только после интерпретации нарратива с точки зрения оформивших его контекстов и повлиявших на него мировоззрений [17, с.44].

Рассказчик всегда пытается навязать читателю «предпочтительное» прочтение своих текстов: «произведение представляет собой некое целое, единство которого определяется единством его смысловой интенции, т.е. задачей суггестивного внушения потребителю определенного смысла, определенного представления о действительности, «образа мира» [26, с.16-17]. Однако читатель всегда «видит в тексте «свой» смысл благодаря собственному «интертекстуальному фрейму» [2, с.546] и потому является «частью процесса порождения текста». Так, например, информация нарративного интервью есть результат коммуникации интервьюера и информанта, их совместного «здесь-и-сейчас» конструирования реальности в контексте «драматургической» множественности идентичностей [27]: взаимодействие происходит не столько между индивидами как субъектами, сколько между разными социальными ликами индивидов или изображаемыми ими персонажами.

В итоге можно говорить о различных подходах к анализу нарратива: если социолога интересуют оценки и восприятие респондентами тех или иных явлений социальной действительности, то его внимание будет направлено на способы конструирования повествования. В этом случае нарратив выступает не как свидетельство, а как социальная практика или конструкция, помогающая понять и объяснить механизмы производства и воспроизводства социальных представлений. Если исследователю необходимо определить наличие или отсутствие конкретных явлений в жизни респондента, то, видя в нарративе лишь отображение реальности, он будет пытаться «снять» интерпретации слой за слоем и расшифровывать текст, чтобы постичь «подлинную» реальность. Язык здесь рассматривается как посредник, передающий неизменные и единственные значения, поэтому, исследуя то, о чем написано, - сами описываемые практики, социолог реконструирует «когнитивно-нормативные схемы и картографию повседневной жизни» [28].

 

Нарратив и другие методы качественного исследования

История, рассказанная информантом, - далеко не новая идея качественной социологии, так как «черты нарративной структуры пропитывают все наше социальное существование» [29, с.196]. Так, например, «этнографии» - это реалистические описания, где внимание исследователя направлено на события, о которых идет речь в историях информантов (это иллюстрации к репрезентации социального мира аналитиком). В отличие от «количественных, особенно опросных и экспериментальных исследований», нарративы и «этнографии» выходят за рамки исследовательской схемы, что позволяет им выявлять «естественные» повседневные установки с учетом процессов развития и изменения [30, с.140], поэтому нарративы и этнографические описания незаменимы для выявления типичного в уникальных ситуациях. Иными принципиальными моментами сходства нарратива и этнографии выступают: 1) полное и всестороннее описание феномена в контексте его существования; 2) выявление литературного измерения текста респондента – в его семантической структуре присутствуют риторический и поэтический планы, репрезентирующие особенности дискурса автора [31].

В качественной социологии «история жизни» человека формируется посредством биографического повествования, своего рода «сценического представления» себя и своей жизни. Интерес исследователя может быть направлен не только на содержание, но и на сам способ «конструирования» биографии, отражающий социальную идентификацию респондента. Биографические повествования и нарративы в совокупности могут стать предметом анализа и как коллективный опыт, поскольку сравнение аналогичных случаев позволяет типологизировать жизненные стратегии в сходных ситуациях и конструировать «образцы» поведения или типы культурных ориентаций и стилей жизни.

Нарративы и «истории жизни» обладают рядом специфических характеристик: 1) редко включают в себя все события его жизни, так как носят «подчеркнуто избирательный, селективный характер» [32, с.44]; 2) интерпретация ситуации через субъективные категории и определения деятеля здесь важнее, чем то, какова ситуация сама по себе; 3) они направлены на воссоздание развернутой во времени перспективы событий, поскольку история социальных институтов и социальных изменений раскрывается через жизнеописания людей. Кроме того, хотя формально индивидуальная биография характеризуется соотношением пройденного жизненного пути и перспективных жизненных планов, в субъективном восприятии самого индивида не прошлое, а именно «планируемое, ожидаемое и предвидимое будущее обеспечивает единство и целостность его биографии и, следовательно, прочность и долговременность его идентификаций» [33, с.232].