Мороженое в вафельных стаканчиках (стр. 22 )

За десять минут до сна

Весна долго раскачивалась, все ждали, когда же всё растает, и полезет первая трава, и можно будет надеть лёгкие куртки и плащи. И вот во время наших соревнований в Овечкином лесу всё вдруг начало таять, снег сошёл за пять дней. За эти дни мы со Славкой как-то сдружились. Каждый день мы шли от школы до моста, а потом расходились по домам.

Славка — двоюродный брат Таньки. Когда-то их семьи жили в одной квартире, можно сказать, они всё равно что родные брат и сестра. Когда у Таньки чего-нибудь не получается, Славка переживает за неё, наверное, больше, чем за себя. А когда удаётся, радуется так, будто это удалось ему, а не ей. Впрочем, за других он тоже всегда волнуется и радуется. Как-то я раньше этого не замечала, а вот сейчас заметила.

— Знаешь, как-то не так всё, — сказал Славка.

— Что не так?

— Танюха. Посмотри на неё. С ней не так. Не то. Что-то происходит.

Это правда, после 8 Марта я тоже иногда её просто не узнавала. После школы она сразу же убегала, а раньше задерживалась, спрашивала у Борискузьмича что-то о работе спасателей, даже, можно сказать, выспрашивала. Рассказывала, чему удалось научить Шороха. Она хотела стать собачьим психологом, а я и не знала, что есть такая профессия. У неё даже появились ученики из девятого класса. Вместе они ходили куда-то тренировать своих собак, а Танька подсказывала, как себя вести, чтобы животные слушались. На перемене девятиклассники часто обступали её и обсуждали свои дела, прибегали в класс, о чём-то советовались. Словом, ходили за ней, как ходят собаки за своим хозяином.

А теперь почему-то она отменяла все занятия, пропускала тренировки по спелеологии, хотя ей так нравилось лазить по верёвкам. Она и Шороха приучала к высоте: поднимется на полтора метра, упрётся ногами в стену, а кто-нибудь ей собаку на колени садит. Шорох сидит, поскуливает, боится, а Танька его гладит, даёт кусочки мяса.

— Это из-за её парня, — продолжал Славка, — всё с ним. Эсэмэски на каждом уроке строчит.

— Погоди, ей же Шмагин нравится, — сказала я.

— Уже нет. Уже другой. Какой-то кент из военного училища. Ты же знаешь, Генка на неё и не смотрит.

Мы помолчали. Я поворачивала и крутила в разные стороны эту новость, а Славка просто думал о сестре.

— Ну, — сказала я, — что ж теперь. Раз так.

— Ты не понимаешь! — вдруг закричал Славка. — Она же всё забросила. Вот с последней тренировки ушла. С соревнований уехала раньше всех, помнишь?

— Так ей надо было с Шорохом гулять, — ответила я, — а с тренировки ушла, я помню, у неё же целый день голова болела. Вот и ушла.

— С Шорохом… — еле слышно сказал Славка, — По-моему, она и его как-то… подзабросила.

Шороха? Танька? Подзабросила? Вот это уж совершенная ерунда! Да она бесконечно думает о своём Шорохе. Сколько раз было, что Вика, её лучшая подруга, звала её куда-нибудь, а Танька бежала к своей собаке. Не знаю, что может случиться, чтобы она забросила Шороха. Я так и сказала Славке.

— Хорошо, если так, — пробормотал он, и мы разошлись по домам.

Вечером я уже ложилась спать, как вдруг мне позвонил Славик.

— Слушай, у меня на телефоне деньги кончились, вот на домашний и звоню, — сказал он, — Ты не спишь?

— Засыпаю, — ответила я. — Что у тебя?

— Танька.

Я молчала, ждала, что там стряслось. Славка тоже молчал, но потом всё же решился:

— Шороха хочет отдать.

— Как — отдать? Кому?

— Я слышал, я случайно, она по телефону разговаривала с кем-то. Рекламировала его. Шороха. Нюх, говорит, отличный, слушается с первого слова, соображает, вообще — мозг на ножках.

— Ну. И что?

— Что? То. То самое.

— Которое, Слав?

— Это она кому-то его расхваливала, отдать хочет. Точно.

— Слава! Ну откуда ты это берёшь? — закричала я, мама даже выглянула в коридор посмотреть.

— Она Вике говорила, я слышал.

— Ты чего-то всё подслушиваешь, смотрю я. Тебе не кажется…

Но Славка меня перебил:

— Как ты не поймёшь, собака в беде! Она сама мне говорила, этот её хмырь всё время ворчит, что она с собакой возится. А чего ему, он только в выходные в городе-то бывает.

— Ну, ворчит. Перестанет.

— Я понял, — сказал Славка. — Ты не веришь. Ладно, завтра поговорим. Спокойной ночи, — и повесил трубку.

Я легла. И тут он позвонил на сотовый.

— Я быстро, я с домашнего, — сказал он, — она объявление дала. О Шорохе.

— Какое объявление? Где?

— В Интернете, на сайте, где разных брошенных собак раздают. Я сам видел.

— Как это?

— Да у меня в ленте друзей кто-то фотографию Шороха скопировал, дал ссылку. Я подумал, может, похожая собака? Но там Танькин телефон. И написано: «Передержка».

— Видишь! На время, значит.

— Нет. Ладно, давай завтра…

— Слав, — вдруг до меня дошло, — ты погоди, ты не торопись. Вдруг у неё дома кто заболел. Может, аллергия появилась, мало ли.

— Да все у них здоровы. Я знаю. Всё, завтра поговорим.

И он повесил трубку. Я снова легла спать. Каждый раз, как я ложусь, наступает такой момент — за десять минут до сна, — когда лениво размышляешь о том, что завтра наступит новый день и он, наверное, будет лучше, чем этот. Так и сейчас я подумала, что, наверное, ничего страшного не происходит. Танька же ищет человека, который временно подержит у себя собаку. Я всё же склонялась к аллергии. Вот как у Зины Ивановны — на Кутузова. Раньше, Лёшич говорил, она могла спокойно всех кошек гладить хоть целый день.

Всё образуется.

Мы не знаем

Это была катастрофа. Танька собралась отдать кому-нибудь своего Шороха, Славка не выдумывал и паниковал не на ровном месте. Я узнала это очень просто: на перемене спросила у неё, как поживает пёс.

— Хорошо, — ответила Танька, — только скоро он будет жить не со мной. Отдаю.

— Значит, правда?

— Не твоё дело. И не Славкино, — зло сказала Танька. — Отстаньте от меня вообще! — и вышла из класса.

Что-то тут не так, не сходится. Ясно же, что она сама не хочет отдавать Шороха. Она бы так не злилась. Тут надо разобраться.

— Пока ты разбираешься, она отдаст собаку! — кричал Славка по дороге из школы. Мы уже вышли к мосту, машины ехали так близко, в этом месте всегда, чтобы услышать друг друга, надо идти голова к голове, кричать на ухо.

— Спокойствие, — сказала я ему и вспомнила о папе, потому что это его словечко, — что-нибудь придумаем.

И мы двинулись прямо к папе.

— Собаку? Отдаёт? — удивился папа, — Но нам не нужно, у нас тут не граница. Может, на охрану?

— Это на цепь? — спросил Славка. — Шороха — на цепь? Поисковую собаку?

— Во дворе у нас живёт Найда, в подвале…

— Знай, — поправила я.

— Шороха — в подвал? — голос у Славки дрожал, как будто он сейчас заплачет.

— Спокойствие! — сказал папа. — Дайте мне время до вечера. Есть у нас время?

— Мы не знаем. Может, Танюхе уже кто позвонил.

Я вдруг придумала, что надо делать. Папу отпустили пораньше, мы поехали к нам, точнее, в соседний дом, через дорогу. Там жил слепой старик с огромным носом. Раньше он каждый день ходил с собакой в магазин и обратно, гулял в парке. Когда я была маленькая, то всё никак не могла решить, что мне больше нравится: нос или собака. Но три месяца назад собака умерла, и теперь он редко выходил из дому: продукты привозила взрослая дочь, гулял только по выходным, тоже с ней или с кем-то из соседей. К нему мы и поехали. Валерий Сергеевич, так соседа зовут, сразу всё понял. Мы набрали Танькин номер.

— Алло! — начал он разговор, очень громко. — Мне тут соседи сказали, вы отдаёте собаку. Да, мне нужна… Можете не объяснять, мне любая подойдёт… Нет, приехать не могу. Я не вижу ничего, зрение слабое, совсем почти нет. Вот соседи помогли номер набрать. Это на Набережной. Когда будете? Запишите адрес.

— Через сорок минут, — проорал нам Валерий Сергеевич, всё же мощный у него голосина.

Мы пошли к нам. Славка сел у окна. Попили чаю, и вот пришла Танька. Посмотрела на мои окна (мы успели спрятаться за штору), присела рядом с собакой. Погладила, что-то сказала. Потом перешла дорогу и скрылась в соседнем дворе. Глядя на всё это, слышали мы стук сердца.

Потом она вышла. Без собаки. Посмотрела на мои окна, достала телефон и позвонила.

— Да? — ответила я.

— Ты дома?

— Э-э… Дома, да. Только у меня папа спит.

Лицо у папы вытянулось, но он промолчал.

— Я зайду? — спросила Танька, — Через минуту.

Славку с папой я закрыла в родительской комнате. Мы пошли на кухню, я поставила чайник.

— А я Шороха отдала, — вздохнула Танина.

— Как быстро…

— Да… Старику слепому, он у вас в соседнем доме живёт. С носом. Знаешь?

— Слепому? Он ещё говорит громко. Знаю.

Мы молча дождались, когда закипит вода. Я налила чай.

— А зачем ты его отдала? — спросила я.

Танька отхлебнула слишком много и обожглась. Заревела. Сидит и ревёт, а я не знаю, что делать, меня как-то трясти стало: так Шороха жалко. И Танюху тоже жалко. Она поревела и говорит:

— Я бы сама нипочём не отдала. Это Лёшка всё. Ну, мой Лёшка. Да я знаю, что тебе Славка рассказывал, можешь не делать вид, будто не знаешь. Ну вот. Он мне всё: отдай да отдай пса. Шорох его больно не любит. На других не рычит, на него рычит. Да ещё Лёшке обидно, что у меня все разговоры только про собак. Хочет, чтобы я бросила всё. И собак, и спелео. И вообще всё. Чрезвычайные ситуации эти все. Говорит, ему в училище все эти дела надоели, техника безопасности. А тут я ещё, тоже про это всё. А как это — надоело ему? Ему ж летать! Как? А?

Я не знала, что ответить.

— Ну вот, я и отдала.

— Танька, — сказала я, — ты сколько уже Шороха знаешь?

— Так с двух месяцев, год уже.

— А Лёшку этого?

— Лёшку? Ну, Лёшку… Месяца два.

— Та-ань! Ну ты чего, его так любишь?

— Ну, — сказала Танька и снова заревела. — А чего мне теперь делать?

Я не знала. Я только могла сидеть, гладить Таньку по голове и реветь вместе с ней. Я не знаю. Мы все не знаем.

Потеряли и нашли

У школы стоял Славка. Он ждал меня. Он сказал, что ждал меня тут каждую перемену. А на уроках ждал в классе. И Таньку ждал. Но мы пришли только сейчас, на последней перемене. Нас привёз папа. В машине с нами был Шорох, бывший Танькин пёс. Славка, как его увидел, весь просиял, побежал обниматься, пожал руку моему папе, сказал, что просто счастлив.

— Как всё прошло? — спросил он.

Но нам было некогда разговаривать. Мы закрыли собаку в машине и пошли в школу. Папа должен был что-то придумать, какое-нибудь оправдание, почему мы опоздали.