Мороженое в вафельных стаканчиках (стр. 8 )

Так и в тот вечер. Нины не было. Мы искали её по всем дворам. Мама нервничала дома. Инспекторы пили чай у нас на кухне. Папа был на работе. Он тогда правда был на работе.

Когда я сорвала голос, Илюха сказал, что пора идти домой. Вдруг она уже пришла? Она же не может так долго быть где-то. Но я не уходила, а в тысячный раз сворачивала к гаражам. Нины не было. Мы вернулись домой, только когда на улице стало совсем темно.

Людмилка с Витькой вошли за минуту до нас. За две минуты до нас появился папа. А за четыре — Нина! И не одна, а с какой-то женщиной. Мама и эта женщина стояли обнявшись. И плакали. Обе. Нина обнимала их и тоже плакала. Все остальные смотрели на них. У инспекторов ручки упали на пол. Никто ничего не понимал. Чужая женщина иногда переставала плакать, смотрела на маму, говорила:

— Спасибо, спасибо вам, — а потом продолжала.

Илюха принёс полотенца всем троим, но и они скоро промокли насквозь. Мы стояли и смотрели, а время шло, шло…

Потом все разом успокоились, и мама сказала:

— Нина нашла свою маму. Она уходит к ней.

И они снова заплакали. Мы тоже. Нет, мы заревели в голос. Даже папа. Даже Витька с Илюхой, которые дали друг другу слово реветь только в крайних случаях. Это и был — самый крайний. Дальше некуда. Во всяком случае, мы так думали.

Но оказалось, что инспекторы не теряли даром времени. Пока мы прощались с Ниной и её мамой, обе проверяющие что-то быстро писали в своих тетрадочках.

На следующий день мы все были дома, то плакали, то радовались за Нину. И как раз в это время к нам домой пожаловала целая делегация: инспекторы из совета по правам и воспитанию ребёнка, воспитатели детского дома, милиция и общественность.

— Вы не имеете права! — с порога закричала общественность.

— Виктор, с тобой всё в порядке? — спросили воспитатели.

— Гражданочка, пройдёмте на кухню для допроса, — приказали милиционеры.

А инспекторы просто молча начали собирать витькину одежду. Оказывается, запомнили, в чём он ходит!

— В чём дело? — беспрерывно спрашивал наш папа. — В чём, собственно, дело?!

Витька хотел сбежать, но в дверях его остановила общественность.

— Не бойся, мальчик, теперь всё будет хорошо, — сказала она.

Куда уж лучше.

На кухне милиционеры заставляли маму подписывать какие-то бумаги. Свои бланки подсовывали инспекторы и воспитатели. Хорошо, у общественности не было ничего такого. Мама ничего не подписывала. Она только сидела и плакала. Я бы даже сказала, что ревела, но Витька всегда ругался и говорил, что мамы только плачут. Значит, она плакала и ничего не подписывала.

Сначала все эти люди пытались уговорить её поставить подпись. Воспитатели даже шутили, что им хочется взглянуть на автограф человека, который взялся добровольно воспитывать Витьку. Потом начались угрозы. Маме сказали, что выгонят её с работы. Подумаешь, какая мелочь! Потом — что выгонят из троллейбусного парка нашего папу. Тоже переживём! Дальше — не будут нас пускать в школу. И прекрасно! Замечательно! Мама стояла намертво.

Но они предвидели это. В ход пошла тяжёлая артиллерия.

— Мы лишим вас родительских прав, — сказали инспекторы, — и отберём детей.

Все замерли. Наступила полная тишина. Полнейшая тишина. И тут Витька сказал:

— Мама, — он впервые назвал её так, до этого всё как-то обходился без этого, — мне нужно с тобой поговорить.

Стало ещё тише, хотя куда уж? Потом произошло настоящее чудо. Все — милиция, инспекторы, воспитатели, даже общественность — все вымелись из нашего дома.

— Выйдите тоже, пожалуйста, — попросил нас Витька.

Они разговаривали, наверное, триста лет. Мы уже устали плакать, не могли ни о чём думать. И в этот момент в дом позвали нас. Нас, а не их.

— Я ухожу, — объявил Витька, — а вы берегите маму.

И вышел на улицу. С собой у него была толстая пачка бумаг, которые заставляли подписывать нашу маму.

Всю неделю мы не выходили из дома. Соседи не решались даже заглядывать в окна. Во дворе было необычно тихо.

А в выходные пришли Нина и Витька! Они приходили каждую неделю, каждые выходные. Витька теперь уехал к морю, Нина приходит и сейчас.

Всё равно они наши.

Мороженое в вафельных стаканчиках

Я вышла из дома, были какие-то дела. Во дворе прибиралась Любовь Николаевна. В последнее время она работала дворником. Сказала, что устала от детей. Мы поздоровались, и я пошла дальше. Но она, видимо, решила поговорить со мной.

— А ты знаешь, какой сегодня день? — спросила она. Это один из немногих людей, которые замечают меня и не обращают внимания на маленький рост.

— Вторник.

— Хорошо. Но я не об этом. Пятнадцать лет назад в этот день в нашем городе открылся цех по производству мороженого. Это был прекрасный день. Ты помнишь?

Я не помнила. Во-первых, я была ещё маленькая. Это было так давно.

— Нет, — сказала я, — конечно же, я не помню этот прекрасный день.

И пошла дальше. Но когда я добралась до троллейбусной остановки, то вспомнила. В то лето мы побывали у Балтийского моря. Но это было в августе, а в июле нас с Илюхой отправили в санаторий, чтобы мы набрались здоровья перед школой. Мы оба осенью готовились пойти в первый класс. Но какое там здоровье: столько лесных муравьёв я не видела нигде на свете! Илья говорил, что их не надо бояться, но каждый раз, как мы бывали в лесу, мне приходилось повыше поднимать ноги, будто марширую. Стыдно сказать, но я боялась, что они заберутся мне в сандалии, будут ползать по ногам и кусаться. А лес мы навещали чуть ли не каждый день — через него шла дорога на озеро с лебедями. После каждой такой прогулки у меня начинали болеть ноги и голова. В конце концов меня положили в изолятор. Конечно, Илюха навещал каждый день. Но это было совсем не то же самое, что ходить вместе гулять.

Однажды в санаторий приехал папа. Это было так неожиданно. Из окна я видела, что пришёл автобус. Остановился, а потом отправился дальше. А на остановке остался мой папа. Потом он пришёл в изолятор, и мы с Илюхой уехали с ним. В тот же вечер мы все сели в поезд, который ехал к морю. У мамы был уже большой живот, мы все ждали Людмилку, а у меня была температура. В дороге ему пришлось с нами тяжело.

Само море я помню плохо, но это не беда, потому что есть фотография, где папа выводит меня из моря. А рядом столько людей! Нас на этой карточке, честно сказать, трудно узнать. Чтобы понять, что это именно мы, надо очень внимательно вглядываться. Вот какое оно большое! Вот сколько там людей!

А Илюха плавать не любил. Даже больше: он боялся моря. Как только он увидел столько воды, то сразу же решил, что дальше моря нет ничего. Что земля дальше не продолжается, а есть только вода, а за водой, видимо, и вовсе ничего нет. Край света. Когда он так говорил, мама только улыбалась и гладила свой живот. А папа объяснял, что края света нет, потому что земля круглая. Но Илюха не верил. Он говорил:

— Но где-то это всё должно кончаться!

И плакал.

В городе, где мы отдыхали, тогда уже продавали мороженое в вафельных стаканчиках. А у нас мороженое бывало редко, в стаканчиках из бумаги, его ели деревянными палочками. Конечно, мы захотели попробовать, какое оно — в вафельных стаканчиках? Нам казалось, вкуснее нет ничего. И даже не может быть. Мы постоянно просили родителей купить нам такое мороженое. Но маме было тяжело много гулять, и она отправляла папу. Папа приходил с пустыми руками. Оказывается, в этом городе такое лакомство тоже было редко. И его раскупали очень быстро. Но оно там было! И папе приходилось искать его.

Нам повезло только перед самым отъездом. Неожиданно по дороге на вокзал мы увидели из окна такси, что на улице стоит тележка с мороженым. И уже собирается очередь. В один голос мы с Илюхой заголосили, чтобы папа его купил. Мы кричали так дружно и громко, что водитель остановил машину, выскочил из неё и купил мороженое без очереди.

Кажется, никогда мы не ели столько холодной вкуснятины! А в поезде мы мигом заболели. Маме тоже было не очень хорошо. И папа снова намучился с нами.

Через неделю после того, как мы вернулись с моря, папа ушёл в неизвестные дали и не увидел, что родилась Людмилка. Мороженое в вафельных стаканчиках в нашем городе уже было, но мы этого не заметили. Нам было не до того. Сначала в неизвестных далях пропал наш папа. Потом уехала в роддом мама, мы с Илюхой остались одни и должны были сами вести хозяйство. Нам помогали Любовь Николаевна и дед Поняешь. Но всё это совсем не то, что мама. А потом она приехала вместе с Людмилкой. Мы сами ездили встречать их на такси. Осенью мы с Илюхой пошли в первый класс. Забот хватало у всех. Илюха и Людмилка очень быстро росли и взрослели, а я оставалась маленькой.

У нас появилась Нина, папа вернулся, как возвращался из своих неизвестных далей всегда. Потом нашёлся Витька. И так мы жили все вместе почти всё это время. Теперь Илюха женился, Нина нашла своих настоящих родителей. Витька уехал к морю, Людмилка вовсю учится в институте. Папа порывается уйти в неизвестные дали, но больше лежит на диване и о чём-то думает. Мне кажется, только у нас с мамой нет никаких новостей.

И вот Любовь Николаевна спрашивает меня, какой сегодня день. Оказывается, это день, когда в нашем городе начали производить мороженое в вафельных стаканчиках. Надо же.

<Место празднику

Предисловие

Такие дела, а что сделаешь. Есть люди, которые нам помогают. Может, не то чтобы помогают, но они есть. Или они просто добрые. Или мы любим их так сильно, что просто очень. Никто только про них не знает, кроме нас. Вот я знаю одного такого. А другие не знают. Хорошо это? Вот я подумала, что не совсем. И как я подумала, что не совсем, то и расскажу о Некотором Человеке. Чтобы знали. У него, конечно, есть имя, но боюсь, если я его назову, кто-нибудь начнёт путать его с другими, со своими друзьями или врагами. Поэтому буду называть его Некоторый Человек.

Лес

Тут началось буквально следующее.

Во-первых, проснулись и пошли погулять по леску. Кто проснулся, может показаться неясным. Проснулась я, и проснулся Некоторый Человек (НЧ). Точнее если быть, то вот так это было. Перед во-первых, в два раза раньше перед этим во-первых, проснулась я. Лежу и думаю, что вот проснулась, а что делать дальше, ещё неизвестно. Никогда же не знаешь, что там дальше. Некоторых даже, я слышала, неизвестность пугает. Но меня она тогда не испугала. А что такого-то: лежишь себе и думаешь о том, что утро настало, утро выходного, а не буднего дня, можно ещё полежать, а можно пойти погулять по леску, хорошо же. Где тут страх? Вот и я подумала, что бояться совершенно даже нечего.