Мороженое в вафельных стаканчиках (стр. 7 )

Весь вечер все ходили на цыпочках. Мама закрылась в комнате. Думала. Пришёл Витька. Мы не знали, как и что ему сказать. Ясно было одно: Витьку мы не отдадим.

На следующий день инспекторы пришли снова. Им никто не открыл. Мы с Людмилкой специально смотрели из окна, чтобы не пропустить. Они приходили каждый день две недели подряд. Всё это время Витька появлялся дома только к ночи.

А потом маме пришла повестка в милицию.

А потом Витька исчез. Мы искали по всему городу. В милицию обращаться не стали. Нас там и так уже не любили, говорили, что он живёт в нашей семье незаконно. В выходные кто-то позвонил и позвал к телефону нашу маму. Сразу же после разговора она молча выскочила из дома и умчалась в неизвестном направлении. Даже такой опытный следопыт, как я, не успела посмотреть, на какой троллейбус она села, куда уехала.

Мы ждали до вечера. Почти до ночи. Илюха уже начал готовить факелы, чтобы идти искать маму. И тут она вернулась! С Витькой!

Оказывается, после повестки он сам пошёл сдаваться. Чтобы маму не забрали в милицию. И чтобы нас у неё не отняли. Он вернулся в свой интернат. Вот почему ни инспекторы, ни повестки у нас больше не появлялись.

Но вечером того же дня Витька жестоко заболел. Сначала поднялась температура. Его положили в изолятор. Утром засаднило горло, к обеду он начал кашлять. Так сильно, что было слышно у директора в кабинете. К вечеру Витька покрылся красными пятнами, к тому же у него пропал голос. «Скорая» отвезла его в инфекционную больницу. Но там врачи сказали, что нужно везти в терапию. Отправили. Поставили диагноз: «аллергия неясной этиологии», то есть неизвестно на что и из-за чего. От страха, что болезнь не уходит, Витька потерял сознание.

Всё это время мы искали его по городу с фонарями и собаками. Кричали на улицах, звали. Илюха говорит, что он проходил пару раз под окнами областной больницы. Видимо, тогда-то Витьке и стало полегче. Он открыл глаза. Этот момент называется «уровень надежды». И он, этот уровень, начал повышаться. К выходным Витьку выписали и отправили обратно в интернат, так и не выяснив, отчего началась аллергия. В субботу утром ему снова стало плохо. Тогда-то воспитатели и позвонили.

Как только Витька увидел маму, ему стало лучше. Она сидела возле кровати до тех пор, пока температура не снизилась до 36,6, а он не начал улыбаться. Тогда она позвонила директору домой и вызвала его в интернат. А вечером мама с Витькой были дома. Правда, с этих пор он должен был каждый день приходить учиться в свою школу и отмечаться на вахте. Учителя и воспитатели требовали безупречного поведения. Только на таких условиях Витька мог жить у нас.

Он был просто счастлив.

Мамина медаль

Нашей маме хотели дать медаль. По почте пришло извещение. Мама сначала испугалась: до сих пор ее ни о чем хорошем не извещали. Из совета по правам и воспитанию детей всё время присылали какие-то вызовы и распоряжения, что-то спрашивали про Витьку. И про нас тоже заодно.

А тут — медаль! То есть письмо:

«Настоящим извещаем, что ваше имя внесено в список претендентов на получение государственной награды как одного из многодетных родителей. В ближайшее время президентом будет подписан приказ о вашем награждении медалью “Образцовая многодетная мать”».

— Это значит, маме дадут медаль, — объяснила Людмилка, — за нас.

— А за кого из нас? — спросила Нина.

Мы чуть не подрались из-за этого, честное слово! Каждому хотелось, чтобы медаль дали из-за него. Но мама сказала, что ни за кого по отдельности медали не дают. А только за всех. Если бы не было хоть кого-то из нас — всё, никакой медали. В это время в дверь позвонили. Это пришла соседка тётя Зоя.

— Говорят, тебе медаль дают? — с порога спросила она.

Странно, что она уже знает об этом, мы сами только что открыли конверт.

— Не мне, — поправила мама, — нам.

— Всем! — закричала Людмилка.

— Только это пока не точно, — сказал Илюха. Вечно он сомневается!

Почти месяц все соседи приходили к нам и поздравляли маму.

— Давно пора! — одобрял дед Поняешь. — Дай сто рублей! За твоих детей! За твоих детей, что ты?!

— Я знала, что справедливость есть! — провозглашала Любовь Николаевна. При этом она приветливо смотрела на Людмилку. Сестра на всякий случай скрывалась в комнате. Ничего, скоро и это забудется. Скоро они помирятся окончательно. Вот только принесём медаль.

Наконец настал день получения медали. Накануне снова пришло письмо. В нём было сказано, что мама должна прийти в здание правительства области, в парадной одежде, в два часа дня, без опозданий, будьте добры.

Весь вечер наша мама стирала одежду, полночи гладила. Зато назавтра весь двор уселся перед окнами полюбоваться, как мы идём в правительство. Давненько они не видели всех нас такими нарядными! Дед Поняешь сначала даже увязался за нами. Но вовремя остановился, а когда мы сели в троллейбус, помахал рукой. Что-то будет!

В здание правительства нас пустили не сразу. В списке приглашённых была только мама, а тут пришли ещё пять человек (папа был в неизвестных далях). Милиционеры упрямились долго. Это они зря. Не с теми связались! Наша мама быстренько объяснила им, что к чему. Она сказала, что если кто-нибудь из нас останется на улице, пятно позора надолго ляжет на их, милиционеров, плечи и души.

— У вас есть дети? — то и дело спрашивала она. — У вас у самих есть дети, вы должны меня понять! Вы меня понимаете, я вижу по глазам!

Не знаю, как мама умудрилась увидеть в их глазах понимание. По-моему, в них было только желание избавиться от нас как можно скорее. Как бы там ни было, через пятнадцать минут все мы оказались в здании правительства, на втором ряду зала торжественных заседаний. На первый сесть постеснялись.

Сначала награждали тех, кто больше всего построил зданий. Потом — кто больше всего открыл магазинов. Тех, кто продал много автомобилей. Потом наградили разных писателей, поэтов и музыкантов. За ними на сцену стали вызывать тех, кто лучше всех работал на заводе, на земле. Наградили врачей и учителей. Потом пожарных и спасателей на воде. Оказывается, за год они вынесли из огня и воды 376 человек. Могли бы и больше, только год закончился. Но и 376 — интересное число, мне оно запомнилось. Потом наградили многодетную семью из пяти человек. Все трое детей из этой семьи закончили учебный год на отлично. Даже по поведению. Со сцены они показали нам язык. Кстати, всем, кого награждали, дарили ещё и портреты углём. Дали их и этой семье. Ну, не знаю, может быть, я бы даже ноги не стала рисовать и дарить этим выпендрёжникам.. А тут — портреты.

Илюха как-то нехорошо заёрзал на стуле.

— Когда их нарисовали? — шепнул он мне.

— Да ладно, какая разница.

— Нас не рисовали.

— Тебя попробуй нарисуй. Вечно где-то шляешься. Картёжник.

Он, конечно, никаким картёжником не был. Я так его называла, потому что он любил географические карты, искал на них край света, составлял маршруты.

Пока мы так переговаривались, на сцену за наградами поднимались священники и ветеринарные врачи. Потом начался концерт. А нас на сцену так и не позвали.

Мы вышли из зала. Спустились вниз. Милиционеры, которые не пускали нас, вдруг улыбнулись и отдали честь. Кажется, они даже хотели крикнуть что-то, но Илюха посмотрел на них уж очень выразительно. Потом мы вышли на улицу. И пошли домой. Людмилка плакала. Нина сопела носом. Витька сжимал кулаки и двигал нижней челюстью. Илюха держал маму под руку и гладил ладонь. Я бегала от одного к другому, смотрела в лица. На маму смотреть не стала. Не получилось. Хотелось плакать. Очень хотелось. Но как-то не плакалось. Во дворе нас встретил дед Поняешь.

— Ура! — закричал он, но потом увидел наши мрачные лица и замолчал. И куда-то исчез. Лучше сказать — растворился. Но тут же появилась тётя Зоя.

— Поздравляю, — сказала она. Как на неё Илюха посмотрел — я бы не выдержала такого. А она — ничего. Говорит:

— Мы там стол накрыли. Пойдёмте. Мы вас любим.

Оказывается, как только мы уехали, во дворе появился почтальон. Он принёс извещение нашей маме. Там было написано:

«В связи с тем, что не все ваши дети — ваши прямые родственники, вам медали не полагается. Извините за беспокойство».

Но было уже поздно, мы ушли. Тогда наши соседи решили поздравить нас самостоятельно. Накупили всего-всего, накрыли стол и стали ждать нас.

И мы пришли, сели за стол, пировали, веселились и даже пели. И не надо нам было никакой медали. Дед Поняешь сказал:

— Зачем тебе медали, Вера? Вот твои медали, — и показал на нас. А когда выпил ещё, заявил, что все соседи, весь двор — одна большая медаль.

Странно, конечно.

Минус двое

Нины долго не было. Она всегда приходила позднее всех, но в тот день как-то особенно задержалась. Все нервничали. Я бегала по улице и звала её. Со мной бегал Илюха. А Людмилка искала с Витькой. Поодиночке мама нас не отпускала. Мы бы могли и без её разрешения уйти, но не хотелось лишних расстройств. Мама и так была сама не своя. А тут ещё эти инспекторы. Как нарочно. Вечно они приходили в самый неподходящий момент. То припрутся, когда мы печём пирог, и их приходится угощать, то «заглянут», когда мы с Илюхой дерёмся. Надоели. Главное, сделать с этим ничего нельзя. У них такая работа. Проверяли, как мы живём, не обижает ли кто Витьку.

— Вы поймите, — не раз говорили они маме, а иногда и папе, — ребёнок не ваш, детдомовский. У вас, кстати, всё на месте? Все вещи? Ничего в последнее время не пропадало?

В такие минуты Нина еле сдерживалась. Если бы мама не велела ей молчать и не распускать руки, эти инспекторы давно бы получили от неё в глаз. По крайней мере, услышали бы от нас много интересного о себе. Но — нельзя. Мама сказала, лучше вести себя тихо, чтобы нам было меньше замечаний. Они и так что-то слишком часто стали интересоваться, где наш папа, почему так редко бывает. Мы дружно врали, что работает допоздна. А иногда и на ночь приходится оставаться, у водителя троллейбуса такая работа, знаете ли, сложная. Кажется, они не верили. Но ставили в своих бланках плюсики. Плюсики — это хорошо. Их ставили за мамину вежливость, чистый фартук и илюхины географические карты. Как ни странно, плюсы зарабатывала Нина. За молчаливость. Витька зарабатывал их тем, что каждый день ездил в свой интернат. Все минусы доставались нам с Людмилкой. За неприбранную комнату. Вечно они приходят в самый неподходящий момент, повторю свою простую мысль.