Культурология как синергия социогуманитарного знания (основания гипотезы) (стр. 2 )

Отсюда – логика дальнейшего анализа проблемы:

- Искушения культурологии позитивизмом и постмодерном.

- Аргументы pro и contra научного статуса культурологии.

- Синергетический потенциал культурологического знания.

Искушение позитивизмом и постмодерном

Со времен И. Канта образ Древа познания раздвоился на две основные ветви - науки о природе и науки о человеке. Это ветвление произошло при совершенно различных исходных предпосылках - уже ставшего, классического знания «естества», «природы вещей» и лишь становления знания человека, «природы идей». Социогуманитарное знание, отказавшись быть «служанкой богословия», утратило традиционную точку опоры и констатировало свою вторичность по критериям «чистой науки», как «недо-наука». Это не отменяло потребности в реанимации былого единства, но предопределило его в режиме «нулевой суммы» («Победитель получает всё»).

Еще в начале 20 в. лидировал позитивизм с его императивами - отрицанием субъектно-объектного характера социума, верификацией знания в опыте визуальности, повторяемости и контролируемости, т. е. однозначной определенности - в терминах Ж. Ламетри - «человека-машины» или «человека-организма». Исторически первый достойный оппонент позитивизма, марксизм изначально был целостным антропологическим учением о человеке [7] . Затем именем марксизма, но ценой мутации его сути, произошла инволюция к антропоцентризму, его производным – социоцентризму, техноцентризму, идеократии и, наконец, к торжествующему экономцентризму. Поэтому уже неузнаваемый «марксизм», пережив краткотечные социально-политические триумфы, уступил место мировидению эпохи «мер и весов» (Дж. Вико), а с ней – и нео - , а ныне постпозитивистскому видению мира.

Такая трансформация означает отказ от жесткой определенности, признание вероятностей процессов в состоянии бифуркации. Никто не ставит под сомнение знаменитую гипотезу А. Эйнштейна о двух близнецах, которые летят в раличные точки Вселенной, но, возвращаясь, оказываются в разном возрасте. И все же на постпозитивизме, как последнем издании «положительной науки», лежит неизбывная печать мировидения Модерна - ratio в духе редукции оснований. Ее не трудно проследить на классическом для позитивистских демонстрационных «стендов» примере технического прогресса. Компьютер в «снятом» виде содержит в себе все его ступени - орудия, передаточные механизмы, двигатель, «кибер», или счетно-решающее устройство. Чем «выше» эти составные, тем более они позволяют объяснить устройство и функции более простых элементов. Кибер объясняет орудие, но не наоборот.

Самое же главное в том, что компьютер в целом, каждый из его элементов вне связи с человеком, – просто «груда металла». Подчеркивая это решающее обстоятельство и проецируя его на общество в целом, К. Маркс заключил, что «анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны». Однако анатомия обезьяны не есть ключ к анатомии человека. В этой логике «обезьяна» - это каждая предшествующая ступень развития, которая содержит в себе определенные архетипы. Но культура жива далеко «не ими едиными». «Мы не можем жить без музеев, - отмечал А. Уайтхед, - но мы не можем жить в музеях».

Как ни странно, постпозитивизм утверждает обратное: социогуманитарное знание не только может, но и должно жить в «музее» естествознания. Таково кредо саентистского соответствия социогуманитарного знания таким критериям, как математическая строгость, объявленная a priori «совершенной», и проверка ситуативной практикой, т. е. возможность верификации в эксперименте.

Вообще в когнитивном плане такие методы оправданы в пределах модели стационарного, «ньютоновского» мира, как возможность редукции от нового к известному, от уникального к повторению. Но мир человека – не часовая стрелка, которая монотонно движется по кругу, и отклонение от него – это сбой механизма. Моменты повторяемости должны быть вписаны в более широкую картину неповторимости, т. е. развития. Плоды небрежения этой спецификой печально известны. К примеру, современная социология впечатляет математическими моделями. Но, «если говорить об американской социологии, - отмечает Д. Белл, - то все ее представители…демонстрируют феноменальную неспособность к соотнесению результатов с… общими теориями» [8].

Казалось бы, эксперимент – неоспоримая вершина «позитивного» знания. Он приемлем и очевиден на морских свинках или обезьянах, как объектах. Но гениальный Эпикур, вопреки в общем механическому мировоззрению, уже поставил виртуальную и непонятную ему проблему «спонтанейного» движения атомов, т. е. источника самодвижения. Этот атом, переведенный на антропный язык, уже такой микрокосм, который ясно выявляет свою спонтанность, т. е. субъектность.

Такая субъектность – подлинная Сфинкс, но классический позитивизм предпочел ответить на ее вопросы методом одного ботаника, который, обнаружив жука, не входящего в его классификацию,…раздавил эту «спонтанейность». С точки зрения О. Конта, социальные феномены - это вещи, и их нужно изучать как вещи. Социология должна быть объективной, т. е. свободной от ценностно ориентированных констатаций. Иными словами, общество - это мегамашина. Она целиком обусловливает детерминацию человека как своего «винтика» и функции, которые рассматриваются по критерию общественной полезности.

Конт, вслед за М. Монтенем, сознавал, что «тому, кто не усвоил науки добра, всякая иная наука может принести только вред». И фундатор позитивизма включал в свой критерий нравственный принцип «Vivre pour altrui» – «Жить для другого», бескорыстного служения другим людям, готовность жертвовать для их блага своими эгоцентричными интересами. С этим следует согласиться, но альтруизм, даже понятый в фейербаховском смысле «разумного эгоизма» – это вопрос оценки, допускающей различные трактовки, но не доступный измерению. Отсюда –глубокий и блестящий антипозитивистский марксовский афоризм: «Разум бывает всегда, но не всегда в разумной форме».

Антигуманная неразумность самых «разумных» экспериментов на человеке убедительно и блестяще доказана уже у истоков отечественной педагогической традиции. А. Горький писал А. Макаренко: «Удивительный вы человечище и именно такой, в каких Русь нуждается…Поразительно удачный педагогический эксперимент ваш имеет мировое значение» [9]. Но замечательный и ныне незаслуженно преданный забвению педагог и мыслитель в беседе с министром образования Эррио подчеркнул, что дети, как личности, не могут быть объектами эксперимента. Отсюда максима: «Как можно больше требовательности, как можно больше уважения к детям» [10] - этот девиз Мастера стал вектором и императивом гуманитарно-культурологической парадигмы их обучения.

Переход к постпозитивизму – это свидетельство признания несостоятельности его родителя. Наследник уже отказался от упрощенного видения даже природы как очевидного и неоспоримого «факта» и проблематизировал его. Можно не соглашаться с «лириком» Ф. Ницше, что «фактов нет, а есть только их интерпретация», но нельзя не доверять физику В. Гейзенбергу: «Если в наше время можно говорить о картине природы, складывающейся в точных науках, речь, по сути дела, идет уже о картине наших отношений (курсив мой – И. Л.) к природе» [11]. Наконец, откровение А. Эйнштейна о том, что в построении теории относительности Достоевский оказал на него большее влияние, чем его непосредственный предшественник Гаусс.

Однако вопрос – как постпозитивизм реагирует на фундаментальную специфику человека, не сводимую к «естеству», - остается открытым. В своей последней версии позитивизм абсорбирует достижения постклассического естествознания с его категориями вероятности, бифуркации, синергии и т. п. Тем не менее И. Пригожин, один из фундаторов синергетики, видит не только потенциал, но и пределы своих идей достаточно строго: «...мы находимся еще в начале нового направления в физике» [12]. Возведенная в абсолют, универсализированная синергетическая методология провоцирует «ущербную онтологию». Синергетика так же незаменима, как и несамодостаточна, и должна быть вписана в более емкое, культурфилософское видение глубинных оснований природы такой глубоко специфической «вещи», как человек.

Итак, для позитивизма феномен человека даже с приставкой пост- это Сфинкс, неразгаданная тайна за семью печатями, но ее последствия оказались пагубными для социально-гуманитарного знания. Решительно все печати на этой тайне решился сорвать постмодерн, парадоксально перевернув объективистскую логику позитивизма и заменив ее субъективистской установкой. Но софистическая «подстановка основания» – субъекта на место объекта – привела к тому, что субъект имеет дело с ничто, и в результате – сам перестает быть субъектом, оказывается в ситуации «вне всякой сущности» (Левинас). «Нет значения и нет субъективации? – вопрошают Ж. Делёз и Ф. Гваттари. - …Больше не существует деления на поле реальности (мир), поле репрезентации (книга) и поле субъективности (автор)» [13]. С таких позиций, по М. Фуко, «человек исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке» [14].

Дегуманизация реальности, или «смерть субъекта», означает, что он никогда не существовал, был идеологическим миражом. Но в реальности это нечто иное: атомарной субъект периода классического капитализма в условиях жестко управляемого, бюрократизированного общества распался, и пришло осознание дилеммы – либо конформизма, либо децентрации, индивидуализации, бунта «свободной воли» любой, даже самой абсурдной ценой. «Постмодернизм, - пишет Ф. Джеймисон, - вероятно, сигнализирует о конце описанной дилеммы, заменяя ее новой…это означает конец гораздо большего – конец стиля…уникального и личного» [15]. В нем «бред полноценней смысла» (Шекспир).

О непреходящей правоте классика свидетельствует вполне репрезентативный и выразительный фрагмент современного «коллективного бессознательного» - т. н. «конфликт поколений». Российский академик В. Арнольд в своем докладе в Папской академии (Ватикан) расказал о знакомой ему американской студентке Лиз. Она изучает историю искусства в Гарварде. Ее спросили, была ли она во Франции («Да»), в Париже («Да»), видела ли Собор Парижской Богоматери («Да»), понравился ли он ей («Нет!»). «Почему?», - спросил преподаватель. «Он такой старый», - ответила Лиз.