О. В. Сахарова
Специфика жанровой вариативности
коммуникации «проблемной» языковой личности
Многомерная и многоплановая стихия речевого общения, изучаемая как с точки зрения теории коммуникации, так и с точки зрения теории языковой личности, представляет собой вечную тайну парадокса. Любые попытки ее разгадать поднимают лишь новые проблемы. Общение как вербальная интеракция порождается языковой личностью, зависимой, в свою очередь, от определенных коммуникативных конвенций.
Человек говорящий представляет собой сложный социально-психологический феномен, лингвистическая составляющая которого доказывалась неоднократно, однако до сих пор находится на некой исследовательской периферии. «После блестящих достижений в области социологии, антропологии, психологии <…> языковеды вдруг очутились в своеобразном тылу, где они продолжают заниматься своей никому не интересной работой, создают перегруженные техническими тонкостями описания языков и не думают о том, чтобы сдержать данное когда-то обещание – раскрыть таинственную суть человеческой природы» [Ажеж 2003: 11], – сетовал Клод Ажеж в предисловии к первому изданию книги «Человек говорящий». Сегодня лингвистика все активнее соединяет «технические тонкости описания языков» с постижением «таинственной сути человеческой природы», обращаясь к описанию языковой личности в различных дискурсах, жанрах, коммуникативных ситуациях.
В интерпретации и его последователей языковая личность понимается как «совокупность способностей и характеристик человека, обусловливающих создание и восприятие им речевых произведений (текстов), которые различаются а) степенью структурно-языковой сложности, б) глубиной и точностью отражения действительности, в) определенной целевой направленностью» [Караулов 1989: 3]. Три уровня языковой личности (вербально-семантический, лингвокогнитивный и мотивационный) могут быть по-разному интерпретированы. Преимущественно ученые отмечают [Конецкая 1997], что исходит из различных измерений пользования языковой системой. Однако лексикон индивидуума, его интеллектуальная сфера (картины мира) и прагматические установки представляются взаимосвязанными и взаимозависимыми, имеющими равную значимость в изучении языковой личности. И хотя, по мнению , «из трех уровней языковой личности лишь последний характеризует индивида именно в плане его коммуникативных способностей», предшествующие два создают предпосылки для реализации данных способностей.
Приоритет выбора речевых жанров и речевых стратегий и тактик зависит от личностных особенностей говорящего, однако и языковая личность находится во власти достаточно ограниченного репертуара тех же жанров и стратегий. Влияние коммуникативной ситуации, безусловно, имеет значение, однако степень подобного влияний может быть различной. Более того, способность к определенной вариативности жанров, стратегий и тактик зависимо от коммуникативных ситуаций также может быть интерпретирована как личностная характеристика.
Возникшая в середине ХХ века в США теория речевых актов, сперва принятая в качестве основы изучения коммуникации, распределяет многообразие общения на два основных направления: корпоративное и конфликтное.
Помещение человека в рамки кооперации/конфликта, представленная в американской традиции коммуникативной лингвистики, далеко не исчерпывает многочисленных составляющих реального общения. Позитивный настрой коммуниканта, именуемый кооперативным, зависит от многочисленных личностных особенностей как самой языковой личности, так и участников и содержания коммуникативной ситуации.
отмечает: «Воодушевление, с которым лингвисты стали использовать предложенные П. Грайсом принципы для интерпретации речевого общения в целом и конкретных речевых актов, сменилось впоследствии определенным скепсисом по поводу применения максим к различным типам дискурса. Критика максим Грайса, в первую очередь, связана с неопределенностью ключевых понятий. На первый взгляд, вполне очевидные сентенции – «Говори столько, сколько необходимо, не больше, не меньше», «Говори правду», «Будь релевантным», «Говори ясно» – становятся не такими очевидными, как только мы начинаем наблюдать за обычными разговорами» [Иссерс 2002: 65]. Безусловно, максима «Говори правду» может стать наиболее проблемной, провоцируя конфликт. (Не говоря уже о том, что сама интерпретация понятия правда может иметь принципиально разные смыслы.)
Конфликтный настрой, связанный преимущественно с субъективными факторами коммуниканта, может демонстрировать или универсальную «конфликтную готовность», в которой реализуется накопленная агрессия, или же ситуативный негатив, провоцируемый зачастую объективными условиями конкретной ситуации [Андреев 1995; Гришина 2003].
Развиваемая в социологии, политологии теория конфликтов, сформировавшая в последнее время отдельную науку (конфликтологию), лишь подтверждает приоритет ситуаций столкновений как доминирующей в человеческой общности.
Между тем, признание приоритетных векторов коммуникации (как, впрочем, и жизнедеятельности вообще) согласия и несогласия предопределили ход дальнейших исследований.
Наиболее продуктивным представляется анализ типов языковых личностей, разработанный [Седов 2004]. Характеризуя способность / неспособность осуществлять кооперативное общение в повседневной коммуникации, ученый предлагает разграничивать три типа языковых личностей: конфликтный, центрированный та кооперативный, дифференцируя каждый, в свою очередь, на два подтипа.
Разделение конфликтных типов языковой личности на агрессивный и манипуляторский позволили обнаружить некоторые отличия в конфликтном поведении коммуникатора, его отношению к собеседнику. Однако многоликость социально-коммуникативных проблем между людьми ставят перед исследователями новые вопросы, требующие определенного осмысления.
Современные психологические концепции личности конфликтность связывают с определенной внутренней или внешней проблемой, не всегда однозначно трактуемой. Типологии конфликтных личностей базируются преимущественно на деятельностной характеристике, на способности вступать в определенные социальные отношения.
Следовательно, конфликтная личность не приемлет условия определенной ситуации, вступает в конфронтацию с собеседниками, применяя соответствующие речевые стратегии и тактики, моделируя, таким образом, конфликтные речевые жанры.
Выявление агрессивных, провокативных стратегий, порождающих конфликтные жанры, связано, на наш взгляд, с ксенологической проблемой. Агрессия мотивируется либо угрозой для собственного пространства (внешнего или внутреннего), либо некомфортным осознанием пространства бытования как «несвоего», «чужого». Такая предпосылка поведения позволяет рассматривать личность не столько как конфликтную, как «проблемную».
Характер речевой репрезентации «проблемной» личности в семейном дискурсе интересно отражен в современных пьесах Л. Петрушевской и Л. Разумовской.
Личность, оказавшаяся участником определенного противостояния, начинает отвоевывать «свое» пространство, свою точку зрения, свое отношение, вступая в конфликт.
Воспроизведение такого противостояния наблюдаем в пьесе Л. Петрушевской «Уроки музыки». Сын семейства возвращается из армии и приводит в дом девушку. За семейным обедом разворачивается различные жанры (семейная беседа, расспрос), перерастающие в противостояние поколений и интересов.
Надя. О, торт. Я не ем торт.
Бабка (подает голос). А что же ты ешь-то?
Николай (наставительно). Бабушка, уважай вкусы других людей.
Бабка (роняет). Я вас люблю и уважаю, беру за хвост и провожаю. ( «Уроки музыки»)
Реплика Нади не включает, на первый взгляд, конфликтного смысла, однако содержит подтекст. Девушка противопоставляет себя собравшимся за столом, ненавязчиво демонстрирует непринятие их рациона, прибегая к речевой провокации отрицания. Бабушка улавливает скрытую провокацию, приступая к контрнаступлению – вопросительно-уничижительной конструкции. Авторская ремарка подчеркивает конфликтность сказанного. Императив, с которым Николай обращается к бабушке, представляет своеобразный жанр поучения, что также может провоцировать конфликт. Коммуникативная реакция бабушки в виде поговорки (прецедентного феномена) лишь обостряет противостояние. Безусловно, данная напряженность связана не с тортом и не со вкусами, а представляет неприятие сторон.
«Проблемность» в данном случае сопоставима с ущербностью, уязвимостью, боязнью за разрушение «своего» пространства.
Таисия Петровна (ласково). Ешьте, Надя, варенье. Сама варила летом, своя клубника. У нас садовый участок, такая клубника была!..
Надя. У вас садовый? И дом есть? Сколько комнат?
Таисия Петровна (ласково). А сколько вам надо?
Николай. Мама, я пришел из армии!
Таисия Петровна. Нет, ну действительно, сколько вот вам, молодым, надо комнат? И сколько вы оставите нам доживать свой век?
Надя. Нам надо? У вас есть две комнаты, не так ли? Ну, мы возьмем себе ту, которая поменьше.
Федор Иванович. Вот спасибо, удружила. ( «Уроки музыки»)
Коммуникативная стратегия Таисии Петровны представляет собой варьирование жанров угощения (речевое сопровождение угощения) и самопредставления. Ее задача – обозначить содержание пространства «я» и «мы», что воплощается в употреблении притяжательных местоимений. Коммуникативная стратегия Нади, формально представляющая жанр расспроса, представляется провокацией к конфликту. Коммуникативные стратегии Таисии Петровны сопровождаются авторскими ремарками (ласково), однако несут в себе тоже своеобразную провокацию. Бабушка занимает агрессивную конфликтную позицию:
Бабка. Все расставила, разобрала по местам. Нам уже все уготовано. Потеснимся, перемрем, детям уступим, смертию смерть поправ. Вы тут, мы там, внуки с дедами, а бабку на погост. И ковер ей мелкий.
Таисия Петровна. Все ей нравится даже слишком. Была бы ее воля! Все ей нравится. Она ведь из общежития. Она на нашу квартиру намаслилась. Это да. А наш Николай ей ни на что не нужен. А он тянется вообще уйти за ней. Она только моргни.
Бабка (подумав). Хичница. ( «Уроки музыки»).
Безусловно, девушку раздражает обстановка, ситуация, возможно, устои семьи Николая, что и предопределяет вызов, провокацию.
Противостояние интересов поколений, их представлений о жизни, быте усугубляется «квартирным вопросом». Глубинной основой конфликтных ситуаций представляется ксенологическое противопоставление «мы – они; я – он (она)».
Диалектика моделирования конфликта «проблемной» личностью в семейном общении тонко воспроизводится в пьесе Л. Разумовской «Счастье».
Она. Ты не в духе, да?.. Ну, хорошо. Иди разденься и вымой руки.
Он. А я некультурный.
Реакция мужа представляется типичной провокацией, когда согласие или несогласие с репликой равно предполагает порождение конфликта. Однако жена не поддерживает саму реплику:
Она. То-о-олик!
Он (передразнивает). Что - То-о-олик?.. Что ты со мной обращаешься, как с мальчишкой? Захочу разденусь, не захочу так буду есть!.. Привыкли тут культурных из себя строить! Чуть что иди руки мой! А я трудовой человек. Мне положено иметь грязные руки. Или тебя это не устраивает?
Она (пытаясь шутить). Твои руки меня устраивают. Но только чистые!
Он. Вот нарочно не буду мыть! Слышишь? Иди, неси ужин, буду есть грязными руками и в мокром плаще. Как бомж. В подъезде.
Но именно отсутствие реакции на провокацию, своеобразное «блокирование» агрессии порождают новые многоплановые конфликтные стратегии. Речевое поведение «ребенка» (по Э. Берну) [Берн 1997] (Захочу разденусь, не захочу так буду есть!..) сменяется прокламационными стратегиями с уничижительным оттенком (Привыкли тут культурных из себя строить!; А я трудовой человек). Моделирование темы грязных рук трудового человека герой как бы нащупывает новые основания для конфликта (Мне положено иметь грязные руки. Или тебя это не устраивает?). Состояние неудовлетворенности, уязвимости, ощущение «чужого» пространства предопределяет и дальнейшие агрессивные стратегии:
Он. Да что же это такое! Дадут мне сегодня поесть или не дадут?
Она. Дадут! (Целует его в голову и уходит на кухню.)
Прямое требование, высказанное в претензиозном тоне, вновь не получает ожидаемой реакции, что и заставляет манипулятора апеллировать к более абстрактным сентенциям. Языковая личность моделирует желанную картину, на фоне которой конкретизируются претензии.
Он (разглагольствует). И вообще почему это до сих пор не накрыт стол?.. Сколько раз повторять, когда муж приходит с работы, он уже на лестничной площадке должен ощущать… вдохновляющие пары… сборной солянки… и горячий жир котлет должен ударять ему в нос, пока он снимает в передней свои сапоги. Голодный муж это крокодил, который, вовремя не найдя пищи, заглатывает свою жену!
Она ставит перед ним сковородку.
Что это?.. (Ковыряет вилкой.) Докторская колбаса с яишней! Опять!.. (Отодвигает сковородку.) Знаешь, дорогая, для того, чтобы каждый день есть докторскую колбасу с яишней, мне совсем необязательно было на тебе жениться!
Она. Дорогой мой, я ведь тоже работаю! Между прочим, только пришла.
Создается типичный бытовой семейный конфликт с различными путями развития. Уязвимая языковая личность стремится обязательно удержать социальное преимущество, потому поворачивает беседу в неожиданное русло, создавая новую провокацию:
Он. А ты знаешь, из чего делают докторскую колбасу, а? (Ест.) Не слышу!.. Ты скажи, знаешь или не знаешь?
Она. Из мяса.
Он. Из мяса! Ха!.. Нет, вы посмотрите на эту святую! Из мяса!.. Наивная ты моя, твои сведения устарели по меньшей мере лет на двадцать, а то и на все пятьдесят… Ты вообще, ежели чего не знаешь, так лучше спрашивай, спрашивай, не стесняйся, потому как ты хотя и столичная барышня, а образование у тебя фу-фу! Самое что ни на есть фиктивное! Так что гордиться вам передо мной абсолютно нечем!
Упоение своим преимуществом включает ряд несоотносимых, на первый взгляд, речевых стратегий поучения (ежели чего не знаешь, так лучше спрашивай), оскорбления (образование у тебя фу-фу! Самое что ни на есть фиктивное!), прокурорского допроса (Не слышу!.. Ты скажи, знаешь или не знаешь?), снисходительного обращения (Наивная ты моя, твои сведения устарели).
Он. Ладно, Лена. Дай сюда. Я пошутил. Твоя колбаска благоухает, как настоящая треска. Я очень люблю треску с яишней. Просто умираю. Это моя любимая пища!
Она (возвращает ему еду). На, ешь и не придирайся.
Пауза.
Он молча ест.
Он. Ты еще забыла прибавить: дармоед.
Испробовав различные провокативные стратегии, передергивая конкретные слова, действия супруги, существующее «положение дел», раздраженный супруг начинает сам моделировать речевые акты, вкладывая их в уста жены, после чего уже с ними вступает в конфликт.
Она. Ну какой же ты дармоед? Ты у нас теперь работник! Кормилец.
Он (после паузы). Значит, я не дармоед?
Она. Нет, конечно.
Он. Ты уверена?
Она. Абсолютно.
Он. Тогда почему ты меня кормишь одной вонючей рыбой?..
Пауза.
Она. Опять?..
Оказавшись в тупике, манипулятор возвращается к прежней теме.
Поиски конфликта в данной «семейной беседе» воплощают в себе глобальную социальную проблему.
В конце концов, уязвимый супруг затрагивает вопрос, являющийся истинной причиной его недовольства, неудовлетворения. Но он снова не хочет терять так тщательно смоделированное преимущество, потому трансформирует самоунижение снова в оскорбление:
Он. Конечно, с одной стороны, ты прогадала. Ну кто я такой? Недоучка! Провинциал! Люмпен!.. Но с другой, у кого из твоих подруг вообще есть хоть какой-нибудь муж? Хотя бы такой завалящий, как я, а?.. Слыхал я, как ты экскурсию водишь, смех один!
Она. Почему смех? Людям нравится… Даже благодарности пишут.
Он. Кто пишет?
Она. Люди!
Он. Какие люди?
Она. Разные!
Он. Это темная необразованная масса, что ли? Которой вы вешаете на уши лапшу?
Коммуникативный провокатор специально использует стратегию самоунижения, логичным продолжением которой представляется для него унижение собеседника. Спокойная реакция коммуникативного партнера обусловливает новый провокационный ход самоунижения:
Она (махнув рукой). С тобой спорить!
Он. А что же я, по-твоему, дефективный? Со мной, что ли, уже и поспорить нельзя?
Она. Хорошо, давай спорить.
Предложение продолжать дискуссию, но с использованием конкретних фактов, снова склоняет героя к общим сентенциям, прокламациям:
Он. Так вот, я тебе заявляю: вся твоя экскурсия это сплошное вешание лапши!
Она. Докажи!
Он. И доказывать нечего. Что ни слово то вранье! И как у вас самих только уши от этого вранья не вянут?
Она. Да что, в конце-то концов, вранье?
Он. Все!.. Все вранье!.. Везде одно вранье!.. Куда ни плюнь. Что ни слово вранье!.. Круговращенье вранья в природе!.. Ну скажи мне вот что-нибудь сейчас! Ну?
Манипуляции «проблемной» языковой личности, отчаянно не упускающей доминирующие позиции, постоянно сводятся к коммуникативным лакунам. На обращение «Докажи!» он отвечает «И доказывать нечего», сам не понимая абсурдности утверждения (нет ничего, что можно доказать). На вопрос «Да что, в конце-то концов, вранье?» отвечает «Все!», что, разумеется – ничего. В данном случае наблюдаем и психолингвистическое явление генерализации, корда неопределенные и отрицательные местоимения и наречия [Калина 1996] свидетельствует об эмоциональной возбужденности, взвинченности.
Следовательно, одной из причин конфликтного настроя личности представляется внутренняя психологическая проблема, лежащая преимущественно в ксенологической плоскости. Человек вступает в конфликт либо защищая «свое» пространство, либо находясь в «чужом».
Защищая «свое» пространство, свои интересы коммуниканты чаще используют жанры самопредставления, поучения, а претендуя на «чужое» пространство – жанр отрицание, расспроса.
Языковая личность, которая внедряется в «чужое» пространство, уязвимо осознает себя в новом измерении, но желает утвердиться в нем, прибегает к речевым жанрам абстрактного рассуждения (разглагольствования), поучения, оскорбления, унижения, самоунижения, допроса, используя провокативные речевые стратегии.
ЛИТЕРАТУРА
Ажеж К. Человек говорящий: Вклад лингвистики в гуманитарные науки. М., 2003.
И. Конфликтология (Искусство спора, ведения переговоров, разрешения конфликтов). М., 1995.
Д. Язык и мир человека. М., 1998.
Игры, в которые играют люди. Психология человеческих взаимоотношений; Люди, которые играют в игры. Психология человеческой судьбы. М.; СПб., 1997.
В. Психология конфликта. СПб, 2003.
А. Введение в психолингвистику. М., 1999.
С. Коммуникативные стратеги и тактики русской речи. М., 2002.
, Речевое общение в психотерапии. Симферополь, 1996.
Языковой круг: личность, концепты, дискурс. Волгоград, 2002.
Русский язык и языковая личность. М., 1987.
П. Социология коммуникаций. М., 1997.
Ф. Дискурс и личность: эволюция коммуникативной компетенции. М., 2004.
