Искажение концептов в сравнительной политологии (I) (стр. 2 )

Естественно было ожидать, что по мере компаративистского расширения дисциплины вышеупомянутая ситуация станет для нее камнем преткновения. То есть, нетрудно было догадаться, что концептные натяжки породят неопределенность и расплывчатость, и чем ближе мы будем подбираться к парящим над миром универсалиям, тем слабее станет связь с эмпирическими факторами. Соответственно, уместен вопрос: почему же к этой проблеме так редко обращались напрямую?

Давайте вернемся капельку назад и спросим себя, действительно ли необходимо заниматься рискованными глобальными сравнениями. Этот вопрос, в свою очередь, непосредственно связан с другим, предшествующим ему. Зачем сравнивать? Несознательный мыслитель не задумывается над тем, зачем он сравнивает; и именно здесь причина того, что усердный труд компаративистов обеспечивает приращение имеющегося знания, но не стратегию приобретения и апробации нового.

На интуитивном уровне отнюдь не очевидно, что сравнивать - значит контролировать и что новизна, своеобразие и важность сравнительной политологии заключается в систематической проверке - с привлечением как можно большего числа случаев - наборов гипотез, обобщений и законов типа "если. то" [9] . Но если понимать сравнительную политологию как метод контроля, то ее обобщения необходимо проверять на "всех случаях", а поэтому такая деятельность в принципе должна иметь всемирный масштаб.

Следовательно, основанием для глобальных сравнений является не только то обстоятельство, что мы живем в более широком мире, - их проведение необходимо и по методологическим соображениям. Во-первых, если наши предшественники и были скованы культурой, то это предполагало, что они заходили в своих изысканиях лишь настолько далеко, насколько им позволяли их личные познания.

Во-вторых, предыдущие поколения ученых едва ли располагали количественными данными и не были ориентированы на квантитативные исследования. Как то, так и другое ограничение оборачивалось для них явным преимуществом, ибо они реально представляли себе те объекты, которые сравнивали. Подобное вряд ли мыслимо в глобальном масштабе и уж заведомо невозможно в условиях компьютерной революции.

Несколько лет назад К. Дойч предсказал, что к 1975 г. информационные потребности политологии будут удовлетворяться с помощью примерно "50 млн. перфокарт, эквивалентных [стандартным перфокартам IBM]. при суммарных годовых темпах роста где-то порядка 5 млн." [Deutsch 1966: 156]. Такие подсчеты приводят меня в ужас, поскольку компьютеры и компьютерные технологии неизбежно затопят нас огромным количеством данных, которые ни один человеческий мозг не сможет содержательно охватить.

Даже разделяя энтузиазм Дойча, нельзя не признать, что мы сталкиваемся здесь с гигантской, беспрецедентной проблемой. В-третьих, наши предшественники не были такими неуправляемыми, как мы. Они отнюдь не считали, будто каждый человек, руководствуясь собственной интуицией, должен сам решать, что является однородным, т. е. поддающимся сравнению, а что - неоднородным, т. е. несопоставимым. Как указывает терминология, они сравнивали вещи, относящиеся "к одному и тому же роду".

Иными словами, предпосылки сравнения были заложены в самом анализе per genus et differentiam [10] , т. е. в таксономической обработке данных. В этом контексте "сравнимый" означает нечто, принадлежащее к одному роду, виду или подвиду, короче говоря, к единому классу. Соответственно, класс привносит в сравнение "элемент подобия", тогда как "различия" выступают в качестве видов некоего рода, подвидов какого-то вида и т. д. - в зависимости от того, насколько точным должен быть анализ.

Однако сегодня - и в этом главная загвоздка - необходимые для сравнения таксономические предпосылки игнорируются, а то и вообще не признаются. Сейчас мы уже в большей степени подготовлены к обсуждению нашего исходного вопроса. Так почему же проблему "перемещаемости" в сравнительной политологии пытаются сгладить с помощью такого неэффективного средства, как "концептные натяжки", вместо того чтобы прямо ее поставить?

Хотя наше нежелание энергично взяться непосредственно за ее решение объясняется множеством причин, важнейшей является то, что на нас повлияло предположение о том, будто наши трудности можно преодолеть путем перехода от вопросов качества к вопросам количества. Приводимая в пользу этого аргументация сводится примерно к следующему.

Если концепты фиксируют различия сущностного плана, т. е. если мы занимаемся анализом типа "или - или", нам не избежать затруднений; но если исходить из того, что в концептах кроется вопрос "больше или меньше", т. е. они указывают на различия в степени, то наши сложности можно снять с помощью измерения, и реальная проблема состоит именно в том, как измерять.

И пока модели измерения не найдены, к категориальным концептам и таксономиям следует относиться с подозрением (а быть может - и совсем от них отказаться), ибо они олицетворяют собой "устаревшую логику качеств и свойств, плохо приспособленную для изучения величин и зависимостей" [цит. по Martindale 1959: 87] [11] .

Согласно проведенному мною анализу, таксономическое развертывание есть необходимое условие сравнения и даже его предпосылка, которая становится тем важнее, чем меньше мы можем надеяться на реальное познание того, что сравниваем. Из рассмотренной же выше аргументации следует, что у количественного анализа (квантификации) нет недостатков; напротив, он обеспечивает средства для борьбы с недостатками и несоответствиями анализа per genus et differentiam.

На мой взгляд, отбрасывая так наз. "устаревшую логику", мы глубоко заблуждаемся и фактически становимся жертвами порочного мышления. Эту точку зрения я и попытаюсь сейчас обосновать. II. Квантификация и классификация Весьма запутывает проблему неправильное употребление языка количественного сравнения, который оказывается не более чем языком. Иными словами, мы зачастую рассуждаем о степенях и измерении, "не только не проведя каких-либо реальных замеров, но и не планируя их проводить и даже не имея сколько-нибудь внятного представления о том, какая предварительная работа требуется для того, чтобы подобные замеры можно было осуществить" [Kaplan 1964: 213]. Так, обнаруживается, что в большинстве стандартных учебников номинальные шкалы описываются как "шкалы измерения" [см., напр. Festinger, Katz 1953; Selltiz et al. 1959].

Но номинальная шкала есть не что иное, как классификация по качеству, и я абсолютно не понимаю, что такая шкала измеряет или может измерить. Конечно, различные классы [объектов] можно пронумеровать, но это лишь форма кодирования, облегчающая их идентификацию, которая не имеет ни малейшего отношения к квантификации.

Точно так же непрерывное использование выражения "это вопрос степени" и образа "континуума" оставляет нас наедине с качественно-импрессионистскими утверждениями, ни на йоту не приближая к количественному сравнению. Сходным образом мы все чаще рассуждаем о "переменных", которые не являются переменными в собственном смысле слова, так как не отражают свойств, поддающихся сортировке по степени и предполагающих возможность измерения.

Разумеется, не произойдет ничего страшного, если нам понравится употреблять слово переменная как синоним слова концепт, но мы занимаемся самообманом, если и вправду полагаем, будто, называя что-то "переменной", получаем таковую. В итоге поверхностное (а иногда - и жульническое) использование языка количественного сравнения изрядно преувеличивает тот уровень, до которого политическая наука поддается квантификации и, что еще хуже, затемняет само понятие количественного анализа.

Разграничительную линию между реальной квантификацией и жаргонным употреблением соответствующего языка провести очень просто: количественный анализ начинается с цифр и имеет место тогда, когда цифры используются согласно их арифметическим свойствам. Гораздо сложнее уяснить многообразные переплетения смыслов квантификации за этой разделительной чертой.

И все же, несмотря на тесные взаимосвязи между отдельными смыслами, можно выделить три широких значения и области применения понятия: (а) измерение; (б) статистическая операция и (в) формальная математическая обработка. В политической науке мы обычно обращаемся к первому значению.

Иначе говоря, в большинстве случаев квантификация политологии заключается в: (а) придании числовых значений позициям (измерение в чистом виде); (б) использовании нумерации для обозначения расположения позиций (порядковые шкалы) и (в) измерении различий или расстояний между позициями (интервальные шкалы) [12] .

Помимо приемов простого измерения, мы располагаем также эффективными статистическими методиками, не только защищающими от ошибок при определении выборок и проведении замеров, но и позволяющими выявлять значимые соотношения между переменными.

Однако процесс статистической обработки может начаться лишь тогда, когда получено достаточно числовых показателей по достаточному количеству позиций, а главным для дисциплины он становится только в том случае, если мы располагаем переменными, которые измеряют то, что заслуживает измерения. Оба эти условия, особенно последнее, довольно сложно соблюсти [13] .

И действительно, детальный анализ наших статистических "открытий" с точки зрения их теоретической значимости - и/или "более релевантной" политической науки - указывает на огромный разрыв между победными реляциями и реальным положением дел. К сожалению, то, что делает статистический подход теоретически значимым, не имеет ничего общего со статистикой.

Что касается завершающего этапа квантификации - формальной математической обработки, то очевидно, что политическая наука вступает в диалог с математикой лишь "спорадически" [Benson 1967: 132] [14] . Столь же очевидно, что мы редко (если такое вообще случается) достигаем изоморфного соответствия эмпирических связей между вещами формальным соотношениям между цифрами [15] .

Блуждая в тумане неправильно определенных в качественном плане концептов, мы можем, конечно, расходиться в оценке дальнейших перспектив [16] или целесообразности создания формализованных систем четко установленных количественных соотношений (математических моделей). Однако если обратиться к опыту использования математических методов в экономике, то обнаружится, что внедрение математики там "всегда отставало от качественных и концептуальных усовершенствований" [Spengler 1961: 176] [17] .