“Кубла Хан” и его бальмонтовский перевод (стр. 2 )

Фантастичнее “Кублы Хана” нет стихов даже у Кольриджа. Но в область фантазии перенесены воспринятые с необыкновенной остротой явления реальной жизни и природы. Все стихотворение – как бы единый порыв, устремленный к видению небывалой, дурманящей трезвое сознание красоты. Какое дело читателю, что нет на земле уголка, где воздвигнут город Занаду, где течет река Альф и высится гора Абора? Важно то, что в душе человека всегда есть уголок, где жива тоска по беспредельной красоте, которую из разрозненных впечатлений дано угадать и воссоздать только великому поэту, ибо его воображение, по Кольриджу, провидит тайны, недоступные здравому смыслу обыкновенных людей.

В настоящее время мы вольны принять во внимание идеализм английского романтика и распознать, как в редакции 1816 года “Кубла Хан” служит “наглядным пособием” к эстетическому учению Колриджа – учению не о смешении понятий фантазия и первичное / вторичное воображение, а о четком их разграничении.

Тому, как эстетика Колриджа воплотилась в его поэзии, посвящена основная часть статьи. Приведенные ниже примеры из английского оригинала для удобства сопровождаются выдержками из эквилинеарного перевода .  Бальмонта приводится в Приложении и обсуждается ближе к концу статьи, где отмечены маневры символиста-переводчика, благодаря которым бальмонтовский “Кубла Хан” превратился из романтического творения в изделие Серебряного века.

* * *

Результаты работы первичного и вторичного воображения хорошо прослеживаются в последней редакции стихотворения “Кубла Хан, или Видение во сне”, которую Колридж опубликовал в 1816 году. Он снабдил эту редакцию предисловием, заменил некоторые слова. Например, гору “Амора” (от лат. amor, т. е. “любовь”) – слово, появляющееся у многих авторов, в том числе у Милтона и Пёрчаса, – стал называть редким, уникальным именем “Аборой” – именем, источник которого точно не установлен[x][10]. Но самое главное, Колридж по-новому распределил материал по строфам. Сегодня колриджевское деление на строфы важно откомментировать хотя бы потому, что в интернете размещено много перепечаток английского текста “Кублы Хана” с совершенно произвольным членением на строфы, что сильно нарушает окончательную волю автора.

В начальных вариантах, датируемых осенью 1797 года, стихотворение делилось на 2 строфы: в строках 1–36 была показана серия зарисовок с садов Кубла Хана, что создавало впечатление объемности увиденного; в строках 37–54 поэт говорил о некоей “деве с дульцимером” (вид цимбал – струнного музыкального инструмента, восходящего к древнеперсидскому сантуру) – деве, исполняющей роль его музы, и размышлял о том, что было бы, если бы он научился постоянно поддеживать перед глазами свое поэтическое видение.

Однако по зрелом размышлении, в последней редакции Колридж разделил стихотворение на строфы совершенно иначе, получив 3 разных пейзажа[xi][11].

Первый пейзаж (описан в первой строфе: строки 1–11) – это воплощение красоты и порядка. Крупным планом показаны чудесный чертог и прекрасные сады, возведенные по указу могущественного монгольского монарха – Хана Кублы (Хубилая). Это образчик красоты, созидаемой людьми вопреки совершенно неблагоприятным природным условиям. В темных ледяных пещерах, там, где несет свои воды река Альф[xii][12] перед тем, как низвергнуть их с обрыва в бездонные подземные глубины, по повелению хана была огорожена стеною плодородная полоса земли (пять миль вдоль левого берега реки и столько же вдоль правого) и разбит город-сад, похожий на Рай. Он расположился на краю пропасти, в пещерах среди льда. Существует прекрасный сад уже очень давно. Читатель это понимает, замечая, что за стеной ограды, согретые невесть откуда проникшим солнечным светом, благоухают не юные саженцы, а целые вековые лесочки.

В описании Колриджа восхищение чудом садовой архитектуры соседствует с тайным опасением, что маленькому оазису когда-то суждено погибнуть. Колридж не упоминает угрозу явно, но заставляет читателя – путем нагнетания свистящих и шипящих звуков – заметить, что такие слова, как sinuous rills (т. е. “змеистые, извилистые ручейки-притоки”) включают в себя – словно неразорвавшуюся бомбу – слово sin (“грех”) и нечто “змеящееся” [xiii][13]. Опасность уже затаилась на территории прекрасного сада. Но это не Змей Библейской традиции. “Змеятся” прирученные человеком притоки полноводной священной реки, которая в непредсказуемый момент может показать свою стихийную сторону, не оставив от чертога камня на камне.

In Xanadu did Kubla Khan A stately pleasure-dome decree, Where Alph, the sacred river, ran Through caverns measureless to man Down to a sunless sea. So twice five miles of fertile ground With walls and towers were girdled round; And here were gardens bright with sinuous rills Where blossomed many an incense-bearing tree; And here were forests ancient as the hills, And folding sunny spots of greenery. (ls. 1–11)

Построил в Занаду Кубла Чертог, земных соблазнов храм, Где Альф, река богов текла По темным гротам без числа К бессолнечным морям. Там тучных десять миль земли Стеною прочной обнесли; Среди садов ручьи плели узор, Благоухали пряные цветы, И окаймлял холмов ровесник, бор, Луга, что ярким солнцем залиты.

Хотя первые строки “Кубла Хана” во многом напоминают описания из книги 1613 года известного мореплавателя Сэмюэля Пёрчаса (он же Пэрчас: S. Purchas), который описывал дворец, построенный монгольским ханом Хубилаем, в отдельных местах Колридж существенно переиначивает сообщение мореплавателя. В противовес Пёрчасу Колридж делает упор не на строительстве (которым на самом деле занимались подданные хана), а на идейной стороне проекта: на замыслах (которые, якобы, принадлежат самому хану). Поэтому, говоря о хане, Колридж снимает пёрчасовское слово “построил” (build), заменяя его фразой “постановил ему быть” (did decree)[xiv][14]. Заменой слов Колридж добивается нужного ему эффекта: думы о трудном строительстве отходят на второй план, время сжимается – и великолепный чертог из камня и золота в мгновение ока вырастает перед глазами читателя. Колриджевский читатель становится свидетелем чудесного акта Творения, великолепной реализации задумки хана. Это апофеоз первичного воображения.

Продукт первичного воображения – чертог из каменьев и золота – подвластен разрушительному действию времени и природы. Продлить жизнь этой материализовавшейся задумке хана способен поэт, но для этого поэт должен по-своему пересоздать существующий чертог. Колридж призывает на помощь вторичное воображение. Для этого он сначала анализирует, из каких частей состоит пейзаж в Занаду (2 строфа стихотворения), затем сращивает эти части вместе по-новому, создавая идеальный образ чертога (3 строфа).

Отношения между первой строфой и второй Колридж выражает при помощи противительного союза “но”, предупреждая возгласом “But oh!” (букв. “Но ах!”, строки 12–30), что далее в стихотворении откроется нечто контрастное первому пейзажу. Так и происходит. Подчеркнуто прекрасные, спокойные описания почти оранжерейных садов стремительно сменяются возвышенной панорамой, наполненной обломками скал и бурлящими гейзерами. Смена ракурса столь головокружительна, что читатель не сразу осознает собственное виртуальное перемещение по территории Занаду: рассматривая “глубокую романтическую расщелину” в скале (“the deep romantic chasm”), где при свете убывающей луны можно слышать странные всхлипывания женщины-призрака, тоскующей по своем возлюбленном, читатель находится уже не у устья реки Альф (где расположены сады Хана Кублы), а у ее истока. Это осознание приходит только в 24-ой строке, когда Колридж поясняет: именно здесь, ритмично пульсируя, выбиваясь из расщелины в скале при каждом выдохе земли, рождается на свет река Альф:

And from this chasm, with ceaseless turmoil seething, As if this earth in fast thick pants were breathing, A mighty fountain momently was forced: Amid whose Huge fragments vaulted like rebounding hail, Or chaffy grain beneath the thresher’s flail: And mid these dancing rocks at once and ever, It flung up momently the sacred river. (ls. 17–24)

И, неумолчно в пропасти бурля, Как будто задыхается земля, Могучий гейзер каждый миг взлетал И в небо взметывал обломки скал – Они скакали в токе вихревом, Как град или мякина под цепом! Средь пляшущих камней ежемгновенно Взмывал горé поток реки священной <…>

Отсюда, от истока реки Альф Колридж как бы поднимает читателя на высоту птичьего полета. Становится возможно охватить мысленным взором всю панораму местечка Занаду и проследить течение реки на разных ее этапах. Это и петляние реки по равнине, и 5 чудесных миль среди благоухающих лесов, и холодные пещеры, и обрыв – гулкое падение речных вод в подземные “бессолнечные моря”. В гуле падения можно расслышать человеческие голоса – но не стенания влюбленной женщины (как это звучало у истока), а “вещанья предков – голоса войны”.

Связь с давно ушедшими предками, потусторонность “бессолнечных морей” подчеркивается в английском оригинале и омофонами. Колридж говорит, что река ныряет в безжизненный океан “с грохотом” и из всех английских синонимов этого слова выбирает tumult (шум, гул, гвалт). Этот выбор как нельзя более удачен: tumult вызывает в памяти другое, созвучное английское слово: tumulus (могильный холм, курган). Так обрывается река Альф, уходя туда, куда человеческий взор проникнуть не может. Так заканчивается вторая строфа.

Чертог Хана Кублы во второй строфе не доминирует над ландшафтом. Казавшийся огромным в первой строфе, здесь он потерялся на фоне природы.

Показав, из чего состоит весь ландшафт Занаду, “разобрав” и рассмотрев его по частям, Колридж готов собрать все части в новое единство, в котором не было бы диссонанса между прекрасным спокойствием садов, созданных человеком, и возвышенными стихиями дикой природы – то есть между первой и второй строфами.