К анализу анекдота как жанра непрямой коммуникации

К анализу анекдота как жанра

непрямой коммуникации

Неблагодарное занятие — комментировать анекдот, объяснять, почему он смешон. Но с точки зрения лингвистики это полезная процедура, потому что каждый анекдот таит в себе пласт “скрытой”, имплицитной информации. И для языковеда представляет интерес не только сама эта информация, но и те способы, при помощи которых она “упаковывается” говорящим и распознается, “дешифруется” слушающим.

Итак, анекдот.

Сдал человек наконец на права. Едет медленно, осторожно. Знак “40”, а он едет — 30. Видит, впереди пост ГАИ. Он еще больше снижает скорость. Но не тут-то было. Гаишник его тормозит и интересуется:

— Ну, и куда это мы крадемся?

Перед нами — краткий и самодостаточный текст, вполне соответствующий жанру анекдота (как одному из основных жанров сегодняшнего городского фольклора). В этом тексте можно обнаружить несколько слоев (аспектов) информации, заслуживающей комментария. Попробуем проанализировать их один за другим.

А. Аспект культурологический. Описываемая ситуация вполне реальна, а ее участники легко узнаваемы. Более того, они соответствуют стандартным персонажам анекдота. Милиционер (гаишник) — одно из наиболее частых действующих здесь лиц, да и про автолюбителей анекдотов немало.

В стереотип милиционера, согласно канонам жанра, входят следующие черты: а) умственная ограниченность (тупость), б) корыстолюбие. Первое качество здесь, в общем-то, не реализуется, зато второе представлено во всей своей красе. У гаишника есть изначальное убеждение в виновности каждого водителя — так сказать, презумпция его виновности. Вопрос лишь в том, как к этому водителю прицепиться, за что его покарать, каким образом использовать данный повод для наживы.

Автолюбитель, согласно тем же правилам игры, — человек законопослушный, но наивный, неискушенный, загнанный в угол; словом, это жертва. Перед милиционером он может только оправдываться.

Таким образом, перед нами конфликт характеров — можно сказать, коллизия, достойная Шекспира. Один — диктатор и мздоимец, жаждущий неправедного отъема денег; другой — простак, всеми силами стремящийся свои деньги сохранить. Счастливого конца тут, судя по всему, не будет. Разумеется, описываемая ситуация принадлежит определенным общественно-политическим условиям; она происходит на фоне социалистического или пост-советского государства. Это заставляет вспомнить сверхзадачу анекдота, заключающуюся в “противоборстве давлению насаждаемой сверху идеологии” [Седов 1998: 10]. В данном смысле анекдот как “оппозиционный” жанр воспитывает читателя (слушающего) в критическом духе, по меньшей мере — он учит приспосабливаться к трудной ситуации и прогнозировать ее развитие. Какой же конкретный практический вывод можно сделать из только что приведенного анекдота? А вот какой: с милицией спорить бесполезно, лучше с ней не связываться; правды в этом обществе все равно не найдешь…

Б. Аспект коммуникативный. Напомним: анекдот по самой своей природе — косвенный (непрямой) речевой жанр. Это значит, что человек говорит здесь “не то, что он говорит” — за внешней, локутивной стороной текста прочитывается его внутренняя, иллокутивная функция, а именно: “Я говорю это, потому что хочу, чтобы ты смеялся…”. В свою очередь, данное “смеховое” начало необходимо для того, чтобы наладить или отрегулировать отношения в микроколлективе. Тем самым анекдот занимает свое место среди фатических, или “праздноречевых”, жанров [Седов 1998: 4-5; Дементьев 2000: 13-31 и др.].

Однако мало того, что анекдот — косвенный речевой жанр; в данном конкретном случае его структура еще завязана на конкретном косвенном речевом акте (по Серлю). Имеется в виду финальная — и единственная в тексте — реплика. “В анекдоте с первых же слов всегда задается определенная эмоционально-психологическая направленность. И в финале она должна быть обязательно нарушена. Заключительная реплика — из совершенно иного эмоционально-психологического измерения” [Курганов, Протасова 2000: 196]. Именно реплика, венчающая собой приведенный выше анекдот — “Ну, и куда это мы крадемся?”, — и представляет собой косвенный речевой акт. По форме это вопрос, запрос информации, по сути — угроза и вымогательство денег. В такой речевой “упаковке” ничего особенного нет; вопросы, как известно, чрезвычайно полифункциональны. Странно лишь то, что вопрос, да еще в такой деликатной, “участливой” форме, исходит из уст милиционера, который по самой своей функции призван осуществлять иные речевые акты: комиссивы, декларативы и инъюнктивы (см.: [Богданов 1990: 55-56]; в иной терминологии — вердиктивы и экзерситивы). Ведь даже в стандартной ситуации допроса фразы типа “Имя и фамилия?”, “Год рождения?”, “Адрес?” — это не вопросы “Как вас зовут?”, “Когда вы родились?”, “Где вы проживаете?”, а приказания: “Назовите ваше имя и фамилию!” “Назовите дату рождения!”, “Назовите ваш адрес!” и т. п.

В. Аспект собственно языковой. Здесь имеются в виду те конкретные языковые средства, при помощи которых решается указанная коммуникативная задача, и их взаимоотношение между собой. Особого внимания заслуживает динамика семантической структуры этих средств, т. е. то, как их основные, прямые значения взаимодействуют со вторичными, переносными или контекстуальными.

С этой точки зрения авторское повествование в анекдоте интереса не представляет. Достаточно сказать, что текст “от рассказчика” характеризуется лексической и грамматической простотой и приближается к обычной разговорной речи со всеми ее чертами (эллипсисом, парцелляцией и т. п.). Можно отметить также естественное для анекдота преимущественное употребление настоящего времени, связанное с его изобразительной, “сценической” природой (ср.: [Шмелева, Шмелев 1999: 135]).

Зато реплика персонажа — “Ну, и куда это мы крадемся?” — заслуживает подробного комментария.

Глагол красться — весьма существенный компонент смысловой структуры данной реплики. Попробуем заменить его на иной глагол движения, например: “Куда это мы едем?” или “Куда это мы направляемся?” — и вся соль анекдота теряется.

По Словарю Ожегова, красться значит ‘проходить куда-н. тайком, незаметно’ [Ожегов 1988: 245]. Следовательно, семантическая структура данной лексемы складывается из трех основных компонентов: ‘двигаться’, ‘в определенном направлении’ и ‘скрытно, незаметно’. Но заметим, что в этой семантической структуре отсутствует сема ‘медленно’, столь важная для нашего конкретного примера! С другой стороны, можно ли считать, что красться в приведенном выше тексте означает ‘двигаться скрытно, незаметно’? Вовсе нет. Автомобилист едет медленно, но не скрытно. Наоборот, своим медленным движением он привлекает к себе внимание! Как же объяснить семантическую метаморфозу, происходящую со словом красться в данном контексте?

Прежде всего, сема ‘скрытно, незаметно’, занимающая одно из центральных мест в структуре значения красться, приносит с собой (в качестве субсемы, или семы низшего ранга) отрицательную коннотацию. То, что делается скрытно, не может оцениваться общественным сознанием положительно: тайком — значит ‘нехорошо’. (Возможно, свою лепту в отрицательную коннотацию вносит и “этимологическая память” данного слова: его деривационная связь с красть.)

Далее, заметим, что в значении глагола красться все же содержится и сема ‘медленно’. Она не фиксируется словарем, потому что (в отличие от ‘скрытно’) не является яркой и не принадлежит центру, а относится к периферии. Тем не менее, между ‘скрытно’ и ‘медленно’ есть внутренняя связь: то, что делается тайно, как правило, не может делаться быстро (и наоборот); иными словами, быстрота как бы противопоказана скрытности.

Самое же интересное — то, что в ‘медленно’ тоже заложена (в качестве субсемы) отрицательная коннотация. В противопоставлении ‘медленно’ — ‘быстро’ первый член связывается в нашем сознании скорей с ‘плохо’, второй — скорей с ‘хорошо’; это можно считать вероятностной семантической универсалией.

Отрицательная коннотация, до поры до времени спрятанная в глубине языковых единиц, актуализируется в тех условиях, когда говорящий оценивает то или иное явление как не соответствующее норме. Автомобиль едет медленнее, чем ему следовало бы, — и вот тут-то говорящий дает волю своему аксиологическому потенциалу. Он может выразиться, в частности, так: ползет, тащится как черепаха, стоит на месте, заснул, ни туда ни сюда, ни тпру ни ну и т. п. В нашем же конкретном случае с глаголом красться происходят следующие семантические метаморфозы. Периферийная сема ‘медленно’ выдвигается в центр, вытесняя (заслоняя собой) ядерную сему ‘скрытно’. Одновременно с этим актуализируются субсемы негативной оценки, присущие как ‘медленно’, так и ‘скрытно’. Поскольку же в семантико-синтаксическую характеристику красться входит и обозначение направления или цели (‘проходить куда-н.’), то негативная оценка переносится с самого действия на его цель, и в итоге глагол приобретает значение ‘медленно двигаться (в определенном направлении) со злым умыслом’.

Следующий элемент реплики, заслуживающий комментария, — вопросительное наречие куда. Глагол красться, действительно, предполагает заполнение двух семантико-синтаксических позиций (аргументов): “кто крадется” и “куда крадется”. Однако валентность “куда” в данном случае оказывается пустой, десемантизованной. Милиционеру, по сути, не важно, куда едет автомобилист, его интересует, почему он медленно едет. Получается, что “куда” выступает здесь как своего рода эвфемизм к “почему”. И это не уникальный случай, ср. вполне серьезный пример — диалог в учреждении:

— А где Петр Иванович?

— Сейчас придет.

Здесь вопрошающий, в сущности, не интересуется, где именно находится Петр Иванович, его волнует, почему того нет на месте. Иными словами, обстоятельства места могут иногда заменять собой в коммуникативном акте обстоятельства причины (или цели), причем, в сравнении с последними, они оказываются более “безобидными” и плодотворными для продолжения диалога (это особенно важно в случаях нарушения некоторой общественной нормы). Так и в нашем случае: куда — это попытка вкрадчиво допытаться до истинной причины отклонения от нормы.

Если же говорить вообще об анекдотах, то комический эффект здесь нередко основывается на обыгрывании валентностей глагола. А именно: первая реплика настраивает на одно понимание глагольного слова, вторая же разрушает этот установку (эффект обманутого ожидания) и навязывает свое, иное понимание. Столкновение двух значений и рождает энергетику анекдота, ср. примеры:

— Девушка, у вас колготки поехали!

— Куда?

— Чеши отсюда! А теперь пониже, пониже…

Анекдот советских времен.

— Слышал, Андропов сломал руку?!

— Кому?

Вернемся теперь к исходному тексту, к анекдоту про милиционера. Третий компонент смысловой структуры реплики “Ну, и куда это мы крадемся?” — личное местоимение 1-го лица множественного числа мы. Оно тоже немаловажно для функционирования выбранного нами текста. Если бы в анекдоте было сказано, например: “Ну, и куда это вы крадетесь?”, — было бы не так смешно.

Местоимение 1-го лица множественного числа в русском (и в других славянских языках) отличается чрезвычайной семантической размытостью, “неопределеннозначностью” (по ). Фактически за мы стоит некоторый “совокупный субъект”, в котором только одна семантическая составляющая определена заранее и постоянно, — это ‘я’ (т. е. говорящий, субъект речи). Это значит, что любая ситуация, для описания которой использовано местоимение мы, имеет отношение к говорящему. Но все остальное семантическое пространство данного местоимения заполняется самым разным содержанием (см.: [Норман 2002: 222-230]). В частности, различают инклюзивное мы (объединяющее говорящего с собеседником) и эксклюзивное мы (исключающее собеседника из объема “совокупного субъекта”). Зачастую необходимы специальные лексические конкретизаторы для того, чтобы понять, кого именно имеет в виду говорящий, употребляющий местоимение мы (в роли таких конкретизаторов может выступать зависимое имя в творительном падеже с предлогом с: мы с вами, мы с Петром или же обособленное определение: мы, читатели; мы, жители Москвы и т. п.). Отсюда вытекает закономерность частого переспроса, уточнения: “Мы? Кто это — мы?”. Примером нам послужит следующий анекдот, в котором данная ситуация получает неожиданное разрешение:

Заходит такой радостный мужик в кабинет к доктору и говорит:

— Доктор, а вот и мы!

— Кто “мы”?

— Я и глисты!

С варьированием второй семантической составляющей мы связаны и случаи коммуникативных неудач, когда говорящий и слушающий по-разному трактуют это местоимение, вкладывают в него разное содержание. Подходящей иллюстрацией может послужить опять-таки анекдот, на сей раз про милиционера и студента.

Милиционер останавливает студента и просит предъявить документы.

— Та-а-ак, значит, не работаем…

— Не-а, не работаем.

— Та-а-ак, значит, государственные денежки проедаем…

— Ага, проедаем.

— Та-а-ак, значит, студенты мы…

— Нет, извините, студент я один!

Милиционер здесь использует местоимение 1-го лица множественного числа как особый “обходительный” способ обращения (о котором специально речь пойдет далее); для него мы — это ‘ты’ (а кроме того, в меньшей степени, еще и ‘я, который с тобой разговариваю’). Студент же последовательно придерживается употребления мы в обычном инклюзивном значении (‘я + вы, т. е. собеседник’), причем доли этих двух составляющих в совокупном субъекте примерно равны. Последние реплики обнаруживают, эксплицируют данное противоречие и тем самым “держат на себе” весь анекдот.

На возможности различного “прочтения” мы базируются также случаи сознательного языкового манипулирования, когда носителю языка вместо одного, привычного для него, понимания подсовывается иное, выгодное для говорящего. Это касается, конечно, в первую очередь публицистических контекстов типа мы, защитники демократии…; мы, российский народ…; мы не позволим, чтобы…; мы все хорошо знаем, что… и т. п. Причем язык действительно допускает наличие (или формирование) таких социальных групп или объединений; вопрос лишь в том, в какой мере в эти группы входит слушающий (да и сам говорящий). На материале анекдотов тоже можно показать, что формирование совокупного субъекта, составляющего содержание мы, происходит иногда без учета мнения второго лица или даже вопреки его желанию. Ср.:

Щуплый мужичонка заходит в трамвай:

— Кто на меня?

Встает здоровенный амбал:

— Ну, я!

— А как тебя зовут?

— Ну, Миша!

Мужичонка приобнимает амбала за плечо:

 — Кто на нас с Мишей?

При подобном семантическом разбросе мы нет ничего удивительного в том, что в частных случаях значение этого местоимения может приближаться к значению местоимения я (это хорошо известные случаи “державного” или “авторского” мы) или же к значению местоимений ты/вы (это так называемое “докторское” или “парикмахерское” мы). Примеры второго рода, типа Как мы себя чувствуем? или Как (мы) будем стричься?, содержат в своей семантике дополнительную “обходительность” или “заинтересованность” говорящего. Данные свойства связаны с образованием ситуационного совокупного субъекта, в котором говорящему отводится сниженная социальная роль (в классическом случае это могут быть врач, парикмахер, прислуга и т. п.). Образец подобного словоупотребления уже встречался нам в анекдоте про милиционера и студента.

Вот теперь мы можем вернуться к нашему исходному тексту про гаишника и автолюбителя. Употребление в нем формы 1-го лица множественного числа — Ну, и куда это мы крадемся? — вносит свою лепту в создание комического эффекта. Мы видим, что милиционер (как мы помним, по своей жанровой роли мздоимец и диктатор) надевает на себя маску обслуги. И получается, что вежливое и участливое мы призвано объединить “под одной крышей” жертву и агрессора! Но смешно не только то, что использование особого, этикетного мы причисляет милиционера к обслуживающему персоналу; забавно также распространение действия красться на 1-е лицо (с учетом описанной выше отрицательной коннотации данного глагола). Дело в том, что семантика 1-го лица в коммуникативном плане плохо вяжется с негативно оцениваемыми действиями; поэтому выражения типа Я хулиганю, Я взбесился или Мы вырядились, Мы припремся ограничены обычно рамками языковой игры: употребление их требует особого психологического настроя и особого контекста. Ср. тонкое наблюдение философа и эссеиста:

“Отсюда обычная формула: “Люди посходили с ума!” “Люди взбесились!” “Что творится с людьми!” Вы слышали когда-нибудь, чтобы человек воскликнул: “Я посходил с ума!” “Я взбесился!” “Что творится со мной!”?” (А. Зиновьев. Зияющие высоты).

Итак, мы убедились в том, что анекдот — многослойное и многокомпонентное смысловое образование. Не случайно его можно рассматривать и как своего рода художественное произведение. И вот теперь уместно спросить: а осознает ли, ощущает ли носитель языка, какие именно элементы текста и в каких именно значениях способствуют созданию комического эффекта? Вряд ли. Скорее он воспринимает анекдот как целостный текст, и удовольствие от его прочтения или слушания следует охарактеризовать как симультанное и синкретичное. А вот кто может и должен вычленить все составляющие, все аспекты этой смысловой и эстетической информации — так это лингвист.

ЛИТЕРАТУРА

Речевое общение. Прагматические и семантические аспекты. Л., 1990.

Непрямая коммуникация и ее жанры. Саратов, 2000.

Что такое анекдот? // Venäläinen ruletti. Русская рулетка. Русские анекдоты с переводом на финский язык. Helsinki, 2000.

Русское местоимение мы: внутренняя драматургия // Russian Linguistics. Volume 26, 2002, № 2.

Словарь русского языка / Под ред. . Изд. 20-е. М.: Русский язык, 1988.

Ф. Основы психолингвистики в анекдотах. М., 1998.

, Рассказывание анекдота как жанр современной русской речи: проблемы вариативности // Жанры речи. Саратов, 1999. Вып. 2.