Анатолий Тасминский. О педагогике (стр. 2 )

Окажись ясновидцем, я бы знал, что приблизительно в то же время, когда я так размечтался, в Москве проходил Психологический конгресс, и один из его участников, человек пятидесяти лет, выступил с сообщением, что найден ключ к успешному обучению любого нормального человека. Для этого надо проводить обучение последовательно по нескольким этапам, выполняя соответствующие требования каждого этапа. Такой подход назовут гипотезой поэтапного формирования умственных действий. Но об этом я узнаю лишь через двадцать три года. И с самим этим человеком – профессором Петром Яковлевичем Гальпериным, я встречусь и даже буду заниматься научной работой под его руководством!..

Но это будет потом, – а пока я сажусь за парту с очередной двойкой в дневнике. Раздается звонок. Бегу в школьный двор. Там теряю свои отрицательные эмоции в разных играх на спортивной площадке.

В трилогии «На ростанях» («На перекрестках») Якуба Коласа, классика белорусской литературы, мастерски подан образ сельского учителя, которого я сразу же взял себе за образец для подражания… А фильмы «Учитель» и «Сельская учительница» открыли для меня ещё и другую, невидимую в классе, сторону деятельности учителя – воспитательную. Где-то в шестом классе я стал понемногу присматриваться и к моим учителям с точки зрения успешности применяемых ими приемов педагогического воздействия; но странное дело: на других учениках – замечал, а когда они применялись ко мне – не замечал. Но эта работа моих учителей шла, и скоро она сказалась на мне.

Вот так, наблюдая за собственными учителями и находясь под воздействием книг и кинофильмов, я проникнулся уважением к учительскому труду. «Хочу быть учителем!» – сказало мне мое подсознание.

Есть расхожее мнение, что лучший учитель – это сама Жизнь.

Вы разделяете это мнение?

Нет, не разделяю. Ибо основной метод обучения Жизни – пробы и ошибки, и если учиться только у жизни, то не хватит самой жизни, чтобы овладеть всем тем, что необходимо для того, чтобы в этой жизни жить.

Чтобы избегать ошибок, надо набираться опыта (и тут парадокс: опыт – не что иное, как набор проб и ошибок), и чтобы набираться опыта, надо делать ошибки, – так? И ты всю жизнь копишь опыт… А там – старость, пора, когда воспользоваться приобретенным опытом уже не будет сил. «Жизнь учит до тех пор, пока не вынесут с занятий…» – есть такой чей-то афоризм.

Научить ребёнка правильно ложку держать – и то, сколько времени и родительских усилий требуется!

Кстати, Жизнь здесь изворачивается – и учит: лучше учиться не на своих ошибках, а на чужих, и не за свой, а за чужой счет (лучше – за счет государства). Наблюдай за другими и не повторяй их ошибок.

Нет, друзья! Не будь целенаправленного обучения, то сидели бы мы до сих пор в пещерах!

И лучше учиться у учителя, у того, кто тебя научит работать без этих самых «проб и ошибок» или, по крайней мере, сведя их к минимуму. Да и бывают ситуации, где ошибок не должно быть вовсе, ибо они приводят к гибели самого исполнителя, либо других людей – это работа сапёра, хирурга, летчика-испытателя и т. п. И если что не так – говорят о «человеческом факторе».

Как вы, не имея специального, педагогического, образования, смогли стать учителем математики? И не трудно ли было работать учителем?

Диплом об окончании высшего военного училища, мне давал право быть школьным учителем. Как правило, офицеры-политработники становились учителями истории, остальные – либо преподавателями начальной военной подготовки, либо физкультуры, и лишь небольшой контингент, в том числе и я, выбирали физику или математику. У меня было высшее военно-инженерное образование, и преподавать математику – напрашивалось само собой. И надо иметь в виду и такой момент: в свое время моя мама была учительницей начальных классов, а затем и сестра, окончив матфак Белорусского государственного университета, тридцать пять лет проработала учительницей математики. Так что о профессии школьного учителя – и даже математики! – я имел кое-какое представление уже в семье. А еще был у меня двадцатитрехлетний опыт преподавания военно-инженерных дисциплин в военных училищах, он же ведь тоже как-то сказался. А сын и дочь в школе учились – вот и учительский с родительским опыты!

Трудно ли было? Видите ли, к трудностям армейскому человеку не привыкать. На военных стройках у нас был ненормируемый служебный день. Так, за первый год офицерской службы в качестве начальника военно-строительного участка на Семипалатинском ядерном полигоне я имел только два дня выходных, причем один из них приходился на День Конституции, гарантирующей право на отдых. Да и сам рабочий день был порой по двадцать часов… А к последнему месту службы мне приходилось добираться полтора часа – и так в течение десяти лет… А вот школа в Нижнем Новгороде, где я стал работать учителем, была в семи минутах ходьбы от дома, и за те три часа, что ранее проводил в дороге, я теперь успевал провести четыре урока. Вот вам и резерв сил и времени.

За два года я провёл 1800 уроков. Много? Да, конечно. Но так потребовала обстановка в школе – трудно было с набором учителей. Я и сам теперь удивляюсь, как смог выдержать такую интенсивность… Работал в две смены. У меня была двойная учительская ставка (одна ставка = 18 часов в неделю), плюс замены болевших учителей и уроки на дому для болевших детей. И один день в неделю – в течение моего второго учебного года – я занимался на курсах усовершенствования учителей (получил удостоверение о переподготовке). Да еще я был классным руководителем, а это: проведение родительских собраний, посещение детей на дому, обеспечение класса учебниками, культпоходы, работы в колхозе на уборке картофеля…

К каждому новому по содержанию уроку я готовился три, а то и четыре, часа. Хорошо, когда в один и тот же день в параллельных классах повторялись уроки, – но так бывало редко. А еще ворох тетрадок для проверки…

Довольно скоро я обнаружил, что в центре моего внимания находятся не отношение моих учеников к новому знанию, а мои отношения с учениками по поводу этих знаний. Когда ученик сидит один и решает задачу, на самом деле неявным образом здесь присутствует и учитель – в методах решения, которые он уже «вложил» в ученика, да и в вопросах самой задачи. То есть идет двусторонний процесс.

Овладевая новыми знаниями, мои ученики постепенно менялись. Но менялся и я – менялись мои представления о тех же знаниях, о методике их предъявления, да и о самих учениках. С урока я выходил уже не тем, кем входил в него. То было взаимно развивающее обучение, и оно моей психикой воспринималось не как тяжелый и рутинный труд, а как средство самосовершенствования.

Кроме уроков, есть еще и внеурочная работа. Заедала она вас?

Если в мою бытность мастером, а затем начальником строительного участка, меня угнетали непроизводительные траты моих жизненных ресурсов – на борьбу с плохим снабжением, производственным браком неквалифицированных рабочих и непонятные мелочевки будней, так в преподавательской работе я видел только себя и учеников. И принял мелочи, которыми была эта, преподавательская, работа переполнена; они теперь представлялись не досадными случайностями, а необходимыми компонентами большой системы, которой я сам теперь управлял, и сам её отлаживал. Здесь всё зависело от меня самого!

Простой пример. Иногда рассчитываешь во время перемены продумать зародившуюся на уроке идею, да надо вести ребят в столовую на полдник, или подошел кто-либо из родителей и с ним предстоит решать иные проблемы. Но ведь мне так или иначе придется заниматься этими вопросам! – и лучше это делать по горячим следам. Таким образом, изменив свое отношение к будням, я перестал замечать их тяготы.

Даже после двухсменной работы, когда я проводил по восемь уроков за день, домой я возвращался менее усталым, чем был утром, отправляясь в школу. Я шел домой, анализируя проблемы сегодняшнего дня и продумывая предстоящую подготовку к завтрашнему дню. Голова была свежа и полна разных идей, которые я почти всегда реализовывал. Такое не забывается. А ведь мне тогда было 52 года.

Думаю, армейская закалка помогла мне преодолевать «тяготы и лишения» учительской службы.

Как вы работали с родителями своих учеников?

Никто и нигде не учит родителей воспитывать детей; воспитательные приемы и средства они берут, как правило, из собственного детства, повторяя приёмы своих родителей. Либо отпускают поводья – с расчетом, что ребенок сам найдет дорогу.

Здесь надо идти по принципу “учить не тому, как подметать, а тому, как не сорить”. И потому я учил родителей правильному общению с детьми, а не тому, как реагировать на уже совершенные поступки. Тогда десятки вопросов сами собой отпадали, а те, что оставались, становились предметом тщательного рассмотрения.

Родителям, при встречах, я рекомендовал не заниматься мелочной опекой детей, а помогать им в формировании системы целей. Ибо «великая тайна воспитания – направлять честолюбие на подходящие предметы (А. Смит)”. Целеустремленный ребенок, встречая проблемы, почти всегда сам же находит пути их разрешения. А если не находит, так знает, что ищет, и всегда может просить взрослых об оказании конкретной помощи. У целеустремлённого ребёнка не пропадает ни одна минута. При этом я рекомендовал родителям отказаться от всякого рода советов или упреков.

«Сделайте так, чтобы сам ребенок захотел…» – не уставал я повторять родителям.

·  «Недостаточна сама по себе сила воли, и сама по себе сила чувств, и сама по себе сила ума. Недостаточны они и вместе взятые без светлой цели» (Николай Сербский)

Где вы находили для себя нужные методические и воспитательные методы или приёмы?

Не стоит идти на поводу у какого-то одного практика, случайно нашедшего удачный методический или воспитательный приём. Надо искать научную Теорию, которую можно обратить в Метод.