Анатолий Тасминский. О педагогике (стр. 1 )

Анатолий Тасминский

О ПЕДАГОГИКЕ

Как вы оцениваете процесс своего развития в школьные годы?

Я развивался медленно, иногда хуже других, и едва ли когда-либо лучше. У меня не было врожденных форм поведения или, как принято говорить, способностей. Никакие условные рефлексы, которыми располагали мои предки, не перешли ко мне. Мне все надо было начинать с нуля. Меня надо было всему-всему учить. Качество этого обучения всецело зависело от умения моего окружения обучать, ориентировать меня в мире.

Когда я достиг определенного возраста, к моим родителям добавились учителя и старшие товарищи, они передавали сосредоточенный в книгах и в их личных установках общечеловеческий опыт. Я усваивал родовой опыт предыдущих поколений по мужской линии и сопряженных с ними – по женской линии.

Старшие мне передавали прежде всего то, что обеспечивало выживание, или, другими словами, учили действовать самостоятельно. Таким образом, мое развитие, его уровень – результат работы моего окружения и, конечно, моих собственных усилий.

В седьмом классе вы были оставлены на второй год…

Чем вы объясняете это?

Вообще-то, в книге «Наставники. Ориентиры. Действия» есть ответ на этот вопрос…

Было два фактора. Первый – это моё ослабленное здоровье с раннего детства: я страдал малокровием, меня постоянно подкармливали рыбьим жиром и гематогеном, я быстро уставал умственно, в юношеском возрасте фурункулы преследовали меня… Второй фактор – возраст! – так хотелось побаловаться!

Но это еще не всё!.. А школьные уроки? Вот где трагедии разыгрывались… Итак, идет урок. Я терял знания еще в ходе урока. Во-первых, мне не всё было понятно. Во-вторых, даже если я и понимал, когда объясняли, – мне часто было трудно запомнить то, что было понято. В-третьих, многое из того, что мною было понято и даже запомнилось, с течением времени так или иначе начинало забываться; и тогда нарушалась логика процессов, разрывались причины и следствия, нарушалась целостность полученных знаний. От забывания нас учили защищаться повторением – зубрежкой. Была бы связь с практикой, то забывание, конечно, не было бы столь катастрофическим. Но на уроках не оставалось времени на должную отработку научных сведений.

Я ничего не усваивал сходу. Сначала появлялось лишь диффузное представление о том, что хочу усвоить. Затем, при повторном обращении, если таковое случалось, начинал выделять в этом диффузном целом отдельные элементы. И, наконец, появлялось сначала что-то наподобие образа, а затем и сам целостный образ. Но на вот это повторение надобно время, а мне так хотелось погулять…

Помню, меня поражали отличники. Как им удавалось ориентироваться в том хаосе знаний, который опрокидывался на нас учителями?! Как им удавалось усмотреть самое главное, самое существенное, внутреннее свойство нового знания?! Какие-то не от мира сего люди они, эти отличники! И опускаешь руки: мне это не дано… Вот таким я был учеником.

Как произошла трансформация двоечника в успешного ученика?

Как-то, когда я учился в шестом классе, за какую-то провинность меня оставили на отсидку в классе после уроков (была в то время такая мера наказания). В классе остался и мой учитель математики – для опроса отстающих учеников седьмого класса.

Итак, сижу, ничего не делаю. У доски девочка доказывает какую-то «теорему». Я геометрии еще не проходил, и потому вычерчивание треугольников с углами А, В и С, термины «дано», «доказать», «если…, то…» меня заинтриговали, и я стал вслушиваться.

«Экий птичий язык!» – помню, удивился я.

Самое интересное – разобрался! И когда что-то похожее доказывала другая ученица, то я уже нашептывал про себя слова подсказки. И почти не ошибался. А если девочка произносила не то, что я шептал про себя, так учитель её прерывал и исправлял в соответствии с «моей» подсказкой. Да, наверное, именно тогда я впервые догадался, что мой мозг уж слишком большой лодырь и что, если захочет, он может работать, и неплохо.

Кстати, мне в моей учительской работе пригодился и опыт непоседы и озорника. “Заводилам” моего класса так и не удалось вывести меня из себя. Стянут со стола мой план урока – проведу и без плана, ибо я этот план дома трижды перерабатывал, и помню до мелочей. Нарисуют на доске карикатуру на меня – я её назову дружеским шаржем, и даже подправлю – и… не стираю. Подложат кнопки на стул – сяду (предварительно незаметно эти кнопки уберу). И всякий раз про себя проговариваю: «Слабо! Я в своё время был более изобретательным».

С какого момента вы почувствовали в себе изменения?

Итак, я был оставлен на второй год. Настроение – упадническое. Представлял, как меня будут величать «второгодником»… Впереди лето.

Отец, работавший тогда начальником столярного цеха на заводе стройдеталей (ныне ПДО «Барановичидрев»), чтобы я не болтался, где попало, стал водить меня к себе в цех. Там я, под руководством рабочих, сделал скворечник, потом перешёл к изготовлению полочек для домашней кладовой, а под конец каникул сделал несколько деревянных чемоданчиков, наверное, в предвидении, что моя жизнь будет слишком подвижной. (Через сорок лет я встретился в сарае с одним из таких моих чемоданчиков.)

В цехе я увидел кропотливый повседневный труд рабочих. Но, главное, я увидел своего отца в работе, его взаимно уважительное отношение с рабочими, как он проводил политические информации и техническую учебу. Я видел, что отца уважали, шли к нему за советом – и не только простые рабочие, но и директор завода, и главный инженер. При этом манера разговора у отца была одна и та же – что с рабочими, что с начальством. Кстати, то же ценят и дети в учителе – нельзя выделять любимчиков и козлов отпущения. Через пятьдесят лет один из партизан-ветеранов, вспоминая моего отца, на мой вопрос, как отец мой с ними, бойцами, разговаривал, так ответил: «Иосиф Игнатьевич разговаривал с нами, парнями, как с женщинами».

Как-то я спросил отца: кто лучше справляется с делами, выпускник вуза или выпускник техникума (отец-то закончил только техникум)? Отец ответил, что на первых порах лучше себя показывают техникумовцы – они ближе к практике, но… через год вузовцы их опережают, да так, что разница становится разительной. И вообще, добавил отец, – системная теоретическая подготовка, с высоким уровнем обобщения, – вот что отличает инженера от техника.

И сейчас, вспоминая рабочие будни моего того «трудового семестра», считаю, что очень правильно поступили родители, предоставив мне возможность заглянуть во взрослую жизнь. Я всегда учитывал этот небольшой, но значимый для меня, опыт. Главное впечатление, которое я вынес из своей рабочей стажировки: в мире взрослых высоко ценятся ЗНАНИЯ (кстати, немало рабочих того цеха учились в вечерней школе и летом, когда не было занятий, запасались учебниками на следующий год).

В общем, тогда сформировалась у меня мотивационная основа к обучению: я захотел учиться. И когда пришел в свой новый класс («второгодником»)! – направил всю свою подростковую энергетику на учёбу. То есть у меня появилась ЦЕЛЬ, и – я стал ставить себе ЗАДАЧИ по её достижению.

Что давало вам общение со сверстниками?

Они, сверстники, товарищи по двору и школе, давали мне то, чего не могли дать родители. Если в общении с родителями их авторитет для меня являлся законом, в рамках которого можно было спокойно жить как под крышей, не вдаваясь в тонкости жизни, то товарищи по двору и школе отнимали это спокойствие. Каждый из них, являясь эгоистом в не меньшей мере, чем я, требовал учета и его интересов. Происходила взаимная притирка. Мы были обязаны взглянуть на себя и на мир людей и предметов глазами другого человека и обязательно учесть и другую точку зрения. Чего не бывает в общении с родителями. Так что «улица» ой как необходима! – для нормального развития человека. Как и шумный тридцатиголовый школьный класс! Да это же настоящий «университет общения».

Как-то моя четырехлетняя внучка на даче подключилась к игре двух девочек года на три старше ее. По какой-то причине те не захотели делиться своими куклами и неуклюже «выставили» мою внучку… Надо было видеть выражение лица девчоночки! То был стресс! Она впервые в жизни была отвергнута… Но ведь это и есть школа Жизни!

Дети в играх объединяются для совместного исследования окружающего взрослого мира, выстраивают свой – таинственный, и по-своему романтичный – детский мир. К сожалению, становясь взрослыми, мы забываем свои детские ощущения, – а жаль, ибо память детства помогает нам в понимании собственных детей.

Когда вы уяснили для себя, что вам нравится труд учителя?

Дети знают: их родители где-то работают и что-то там, на работе, делают; но что и как они там делают – это им, детям, не видно; а если и случается такое, то лишь эпизодически… Работу же учителей дети наблюдают ежедневно и в большой дозе.

В мои школьные годы в Барановичах был учительский институт, который готовил учителей для школ-семилеток. Студенты этого института проходили педагогическую практику в нашей школе, считавшейся образцовой. И потому у нас на уроках нередко присутствовали человек по десять студентов, усевшихся на свободных местах последних парт и на стульях между рядами парт.

Отдельные уроки проводили студенты; их педагог и наш учитель сидели сзади и часто со мной, ибо последняя парта – это мое «законное» место.

Я видел: у разных учителей и студентов результат получался разный. И однажды во время урока сама собой пришла мысль, что у некоторых из них я смог бы учиться лучше, чем учусь сейчас. Да, и, наверное, существует где-то учитель, который и из меня смог бы сделать отличника? Где он?.. И возможно, именно тогда моё подсознание передало в сознание мысль: я хочу быть учителем! Хорошим учителем! Чтобы мои ученики учились только на «хорошо» и «отлично»… Вот на этой мысли я вдруг был вызван к доске, и …получил от студента очередной «неуд»…. Но это была первая двойка, на которую я уже взглянул по-иному.