Проблематика рассказа М. Горького «Старуха Изергиль» (стр. 4 )

Поэтому Изергиль нужна автору не просто как фигура сказочницы, а прежде всего как реальный, полнокровный персонаж. Именно с его помощью писатель показывает разрушительное воздействие индивидуализма на человека.

Образ персонажа-рассказчика появляется уже в первых рассказах раннего М. Горького. Если сравнить Изергиль с Макаром Чудрой, то она намного значительнее, если можно так выразиться, философичнее последнего. Речь Изергиль изобилует емкими афоризмами: «Здоровье — то же золото»; «В жизни, знаешь ли ты, всегда есть место подвигам» и т. д. В молодом писателе развивается наблюдательность, делая его тонким психологом и философом самой жизни. Отсюда и возрастающая роль автора-повествователя. Теперь он не только задает вопросы, но и ведет сюжет своего повествования в целом, включая в него легендарно-сказочные составляющие. Если Макар только спорил с собеседником и рассказывал «одну быль», то старуха Изергиль является героем собственных рассказов, сопоставляя себя с Ларрой и Данко.

Явная нацеленность речи Изергиль на автора-собеседника подчеркивает ее устный характер, который не только сохраняется, а еще более усиливается при пересказе старухой Изергиль легендарно-сказочных историй Ларры и Данко.

В своем монологе Изергиль выражает определенную точку зрения на жизнь, на окружающих ее людей, с которой явно не согласен М. Горький, с сочувствием относящийся к героине: «Мне грустно было рядом с ней». Именно авторский пейзаж позволяет читателю видеть сказочное в действительном: «Это были очень странные голубые языки огня, намекавшие на что-то сказочное».

Изергиль черпает из сокровищницы народного творчества эпитеты, отдельные слова и образы, сравнения и метафоры, которых особенно много в сказании о «непроходимые леса», «явились откуда-то иные племена»; «лес глухо гудел, точно грозил и пел похоронную песню...»; «как змеи, протянулись всюду корни» и т. д. Обыгрывание слова «тьма»: «А из тьмы ветвей смотрело на идущих что-то страшное, темное и холодное» — придает рассказу сказочно-фантастический колорит.

Сказочная интонация усиливается благодаря повторению глаголов как совершенного, так и несовершенного вида, например: «Тогда он повел... Повел их Данко» и т. д. По сравнению с рассказом о Ларре, пейзажные зарисовки теперь занимают значительное место, являясь центром сказочного действия. Своеобразная символика леса и степи явно сказочного происхождения. Лесом с трех сторон ограничивается место развивающихся событий. В этом лесу Данко, как и полагается сказочному персонажу, выдерживает экзамен на мужество. Общее художественное пространство рассказа Изергиль членится, как и в сказке, на свое и чужое. Свое — это степь, чужое — страшный, «заколдованный» лес, из которого нужно вы браться на волю, так как люди «привыкли к степному простору». От остального мира степь отделена какой-то иной страной, откуда и появились неизвестные племена.

Неопределенность места согласуется с неопределенностью времени действия. Оно отнесено к далекому прошлому, но рассказчица сближает его со временем настоящим, превращая его в безграничное и вечное: «Вот откуда они, голубые искры степи, что являются перед грозой!», — заканчивает Изергиль свой рассказ.

Рассказ о Данко, как и первая история, прерывается авторскими ремарками. Они дорисовывают облик рассказчицы и возвращают читателя к реалистической трактовке легенды. Это достигается ритмическим повтором слова «искры» в речи Изергиль и авторских отступлениях. Развивая в «Старухе Изергиль» философскую проблематику «Валашской сказки», М. Горький продолжает совершенствовать композиционную структуру своего произведения. Исследователи полагают, что «Старуха Изергиль» состоит из трех самостоятельных рассказов. Однако в действительности это три взаимодополняющие части одного произведения, связанные стержневой темой красоты и построенные по единой трехчастной схеме.

Вместе с тем каждая из частей произведения включает в себя развивающиеся по той же схеме мотивы. Например, диалог автора и Изергиль ведется под аккомпанемент пения молдаван, и песни их трижды напоминают о сказочных красавцах. Собирательный образ молдаван соотнесен с образом Изергиль, и эта связь усиливается не только песенным сопровождением, но и другим трехкратным повтором в монологическом диалоге рассказчицы и собеседника: «Слышал ли ты, чтоб где-нибудь еще так пели?» и т. д.

Итак, несмотря на то что история Данко в меньшей степени, чем история Ларры, зависит от прямых фольклорных источники, а вгенезисе образа Данко явно превалируют социальные литературные и философские аспекты, М. Горький, пересказывая ее устами Изергиль, предпочитает жанровую форму сказки. И это совсем не от того, что писатель в очередной раз пытается создать свой вариант литературной сказки. Просто, продолжая традиции своих великих предшественников (Гоголя, Толстого и др.), Горький вводит жанровую форму, взятую из фольклора, в чистую литературу. Писатель показывает сложное взаимодействие своих героев: Изергиль — Ларра, Изергиль — Данко, Ларра —Данко, точки соприкосновения их характеров. Жанровая форма сказки позволяет М. Горькому более полно воссоздать окружающую действительность и место человека в ней. Своеобразное суждение молодого писателя об особенностях человеческой личности, отстаивающей жизнеутверждающую позицию, позволило автору нарисовать сложный и противоречивый образ старухи Изергиль.

Сказочное писателем видится в самой реальности. Поэтому авторская фантазия делает «молдаван» странными и сказочными, и благодаря ей весь окружающий пейзаж начинает казаться «началом чудной сказки». И автору нужен лишь удобный повод, чтобы заставить свою собеседницу старуху Изергиль рассказать сказку. Повествователь находит такой предлог: «По степи, влево от нас, — пишет М. Горький, — поплыли тени облаков, пропитанные голубым сиянием луны, они стали прозрачней и светлей». Автор-повествователь не просто первым видит прозрачные тени, он знает этимологию этого образа, в основе которого фольклорное поверье. Согласно ему, человек, совершивший тяжкий грех, перед смертью долго мучается, становится тенью и бродит по земле тысячелетия. Поэтому бессмертие считалось тягчайшим проклятием. Именно его желает чабан из «Валашской сказки» тому, кто наделил людей чувством любви и страсти: «И, желая смерти, жил, / Жил бы вечно!». Конкретизируя практически не расшифрованный ранее образ «тени», делая упор на фантастическое происхождение образа, М. Горький буквально вкладывает в уста Изергиль «одну из славных сказок, сложенных в степях».

Изергиль не просто функциональный персонаж, рассказывающий сказки, она реальный, живой герой горьковского произведения. Жизнь старухи совсем не похожа на сказочную, да и к сказкам она обратилась лишь на склоне своих лет. По сравнению с красавцами-молдаванами, Изергиль глубоко несчастна и одинока, хотя и старается убедить себя и собеседника в обратном: «— Любят они меня. Много я рассказываю им разного. Им это надо. Еще молодые все...». С одной стороны, автору страшно «жалко ее» , а с другой — «грустно рядом с ней». М. Горький с большей охотой / слушает сказки, чем собственную историю Изергиль, и при первой же возможности старается вернуть старуху к сказочному повествованию. Писатель обращает внимание на то, чего уже не в состоянии заметить Изергиль: «...очень странные голубые языки огня, намекавшие на что-то сказочное». По собственному признанию автора, он «слышал кое-что раньше о происхождении этих искр...». И действительно, образ светящегося сердца встречается у М. Горького уже в сказке «О маленькой фее и молодом чабане»: «...кабы могла вынуть из труди сердце и поднести его на руке к твоим очам: посмотрел бы ты, что в нем есть», — обращается фея к чабану. Этот образ затем повторяется и в других ранних произведениях: в «Девушке и Смерти», «Макаре Чудре». Чудра, например, произносит такие слова: «...нужно тебе его сердце, он, сам бы вырвал его из груди да тебе и отдал, только бы тебе от этого хорошо было». Образ светящегося сердца вновь понадобился писателю, чтобы вложить в уста Изергиль вторую сказку.

Старуха кончила «свою красивую сказку, в степи стало странно тихо...», а ее собеседник-проходящий продолжает думать «о великом горящем сердце Данко и о человеческой фантазии, создавшей столько красивых и сильных легенд». В человеческой фантазии проходящий и ищет ответы на мучающие его философские вопросы. Отсюда и тяга к сказкам, которые сам он вкладывает в уста Изергиль. Для убедительности и правдоподобности сюжетной ситуации писатель вводит в свое повествование особого персонажа. Так появляется образ старухи-рассказчицы, благодаря которому реальное находит параллели в легендарном и наоборот. Например, прямые нити от «шляхтича», одного из любовников Изергиль, который, как «гордый демон, все хотел, чтобы я сама кинулась к нему в руки», ведут к образу индивидуалиста Ларры. «Достойный пан», с изрубленным лицом, готовый «идти на край света, чтобы делать что-нибудь», напоминает легендарного Данко. Сама Изергиль имеет много общего с Ларрой.

В толкование легенд, которое читатель получает в форме законченных рассказов Изергиль, писатель вкладывает собственное понимание явлений и предметов действительности. М. Горький обходится без субъективных определений, абстрактных описаний, а главное — без философских рассуждений и навязывания собственного мнения читателю, Философские выводы за автора делает его героиня, которую он осуждает за это: «Я знал, что когда она отправляется в бурное время своих воспоминаний, оно веет от нее философией, и часто случалось, что конец той или иной легенды гиб под гнетом этой философии, свободной и простой, но, в изложении старой Изергиль, представлявшей из себя какой-то странный клубок разноцветных ниток, хитро перепутанных временем». Впрочем, в окончательной редакции М. Горький снимает такое пространно-субъективное объяснение, оставляя за старухой право на вольнолюбивый полет фантазии.

В итоге жизнь, в которой «всегда есть место подвигам», оказывается печальнее и скучнее, чем сказка: «По небу все ползли тучи, медленно, скучно... Море шумело глухо и печально». Проходящий тот человек, который ищет подвиги, не находя их в жизни, обращается к сказке, не теряя надежды, что, «когда человек любит подвиги, он всегда умеет их сделать и найдет, где это можно».