Основные даты жизни и деятельности доктора филологических наук, профессора, академика НАНИ ЧР (стр. 2 )

Имея за плечами хорошую жизненную школу и большой запас научных знаний, доцент Геннадий Емельянович организует научный кружок по топонимике и готовит экспедиции смелых, решительных, любознательных студентов, используя при этом опыт своего первого учителя профессора . Он разрабатывает новую методику анализа ономастического материала, предполагающего системный подход к топонимическим данным, обязательность полевых наблюдений за возникновением и функционированием топонимов, максимально полный учет внеязыковых ситуаций.

Первые три экспедиции дали доценту и его неутомимым студентам хорошие плоды, что радовало всех. Но собранные материалы и наблюдения следовало превратить в научные статьи. И Геннадий Емельянович идет на сложный и ответственный шаг: он открывает новую трибуну и своеобразный полигон для топонимистов. Издает межвузовские сборники «Диалекты и топонимия Поволжья», с 1972 по 1981 г. вышли девять выпусков. Авторами статей были преподаватели, студенты не только чувашского университета, но и маститые ученые-исследователи из Москвы, Горького, Казани, Ташкента, Уфы, Ферганы, Йошкар-Олы, Арзамаса, Якутска, которых неутомимому исследователю удалось привлечь к реализации этого перспективного проекта.

Для выпуска этих редких и ценных с точки зрения языковой науки книг не было средств. Правда, ректор профессор и проректор по науке профессор поддержали ученого , разрешив за счет университета издавать их в РИО и типографии Чувашского госуниверситета.

Вся подготовка их легла на плечи Геннадия Емельяновича: это перепечатка, подбор и набор сложного текста, редакторская корректорская работа. 1132 страницы девяти выпусков стоили немалых сил, энергии и творческой работы для . Но труд напряженный приносит всегда радость и творческое удовлетворение. Многие авторы межвузовских сборников стали кандидатами и докторами филологических наук.

Наряду с напряженной творческой и учебной нагрузкой Геннадий Емельянович много сил и энергии отдавал общественно-политической работе, выполнял различные общественные поручения: заместитель председателя университетского отделения Общества Советско-венгерской дружбы, партгруппорг кафедры, член Ученого совета факультета, член библиотечного совета Чувашского госуниверситета. Постоянно выезжал на уборку урожая вместе со студентами русского отделения, за что многократно отмечался Почетными грамотами, Похвальными листами и благодарностями.

Одновременно с начала 70-х годов Геннадий Емельянович разрабатывает тему докторской диссертации «Евразийские лексические параллели. К уточнению объема и характера венгерско-пермско-булгаро-чувашских лексических параллелей», которая не была завершена в связи с отсутствием древних письменных памятников и других свидетельств конкретных фактов этнических контактов в прошлом. Исследователь проводит инвентаризацию, идентификацию и сравнительно-историческое осмысление свидетельств живых языков и диалектов.

26 ноября 1980 г. на заседании кафедры русского языка Чувашского государственного университета обсуждается докторская диссертация . Члены кафедры высоко оценили научные результаты его работы. Взяв за исходный материал 404 пермско-венгерских параллели, признаваемые финно-угроведами за достоверные и грамотные пары, автор показал, что большинство из рассмотренных им основ, обычно служащих доказательством утвердившегося мнения об угорско-пермском родстве, представлено и в чувашском, а также – в том или ином числе и соотношении – в других тюркских наречиях и языках иных семей и групп.

Установленный и доказанный Геннадием Емельяновичем парадокс состоит в том, что у чувашского языка с неродственными ему по традиционной классификации пермским и венгерским языками, с каждым по отдельности во много раз больше корневых лексических соответствий-параллелей, чем у названных родственных – пермского и венгерского – между собой. Объяснение этому феномену автор видит не только в факте длительного и интенсивного исторического контактирования-взаимодействия этих трех языков, но и в структурно-типологической общности производящих корней-имитативов в большинстве языков Евразии.

В то же время сумел сделать важные экскурсы в ностратику, показав ее недостаточность, а главное – необходимость согласовывать выводы создателя доминирующей концепции -Свитыча с новыми положениями теории имитативов.

В диссертации множество новых оригинальных примеров этимологии прежде считавшихся темными слов, особенно финно-угорских, тюркских и славянских. Кафедра дала высокую оценку качеству диссертации и рекомендовала к защите на соискание ученой степени доктора филологических наук.

 Корнилов встретил новые, в основном организационные, трудности в ходе дальнейшей подготовки диссертации к защите. По ряду как объективных, так и, главным образом, субъективных причин ему пришлось сменить тему исследовательской работы на новую: «Имитативы в чувашском языке», в которой на основе данных чувашского языка и в сравнении с другими родственными языками обосновываются основные положения теории имитативов. В 1984 г. в Чувашском книжном издательстве выходит его монографическая работа. В предисловии к этой книге заслуженный деятель науки РСФСР профессор отмечает:

1.  известен как автор более шестидесяти публикаций по русской и чувашской диалектологии, чувашской грамматике (им впервые описаны формы морфологического пассива в чувашском языке, установлен характер отношений между каузативом, рефлексивом и пассивом), лексикологии и лексикографии; по тюркской, финно-угорской и славянской ономастике (широкий отклик получил его доклад на XI международном Конгрессе по ономастике о специфике функционирования собственных имен в языке и речи); по этимологии; по вопросам этноглоттогенеза; по проблемам взаимосвязей финно-угорских, тюркских и славянских языков (см. рецензию: Имре Зиканя // Советское финно-угроведение. 1977. №1. С. 62-66. Рец. на кн.: Корнилов  лексические параллели. Чебоксары, 1973. 297 с.).

2. В середине 70-х годов обратился к проблемам подражания в различных языках, в первую очередь, в чувашском и других тюркских... В России создателем чисто лингвистического учения о мимемах был выдающийся тюрколог-чувашевед (впоследствии – член-корреспондент АН СССР) . Вкладом в это направление тюркского языкознания первой половины XX века следует считать также известные работы «К изучению турецкой мимологии» и «Очерк южнотюркской мимологии» (см. его книгу: Строй тюркских языков / Ин-т языкознания. М.: Наука, 1962. С. 59-108), статью Г. Рамстедта (Über onomatopoetische Worter in den altaischen Sprachen. «Journal de la Societe Finno-Ougrienne», 55, Helsinki, 1951), работы Банга, Брокельмана, Буденца, Марчанда, Кудайбергенова, Кунгурова, Сарыбаева, Харитонова и др. Труды названных и других исследователей были в какой-то степени обобщены в книге «Был ли язык изобразителен в своих истоках?» (М.: Наука, 1965).

3. Подробно излагая и комментируя основные положения учения о мимемах, убедительно показывает его сильные стороны (широкое понимание подражания, учет сохранения частью мимем архаического фонетического облика, понимание стилистической обусловленности употребления мимем в речи и в памятниках письменности, стремление к сплошной инвентаризации мимем и отмимемных производных), а также и серьезные недостатки (конкретные ошибочные этимологии, необоснованные предположения о первоначальной хаотичности звукового состава мимем и немногочисленности последних и т. д.).

4. По мысли , мимемы-имитативы передают не только и не столько звучание объектов внешнего и внутреннего мира, сколько ритмику действий, движений и состояний, включая и имитацию отсутствия тех или иных свойств и качеств. В связи с этим общепринятый термин звукоподражание не передает существа всего круга исследуемых явлений, а, наоборот, уводит в сторону ложного и поверхностного понимания языковой имитации, якобы заключающейся лишь в передаче с помощью языковых артикуляций различных звучаний. Таким образом, введенный новый термин имитатив (в дополнение и вместо старых: подражание, мимема, изобразительное слово и т. д.), несколько расширяет значение прежнего термина – мимема.

5. Вопреки мнению , автор полагает, что первобытная речь располагала весьма значительным количеством имитативов-мимем, по крайней мере, сотнями единиц. Ведь даже «для отдельных видов обезьян, – как пишет автор, – установлено по нескольку сотен условных звуковых сигналов, вряд ли звукоизобразительные возможности прачеловека были ниже обезьяньих».

Категорически возражает и против своих предшественников, согласно которым имитативы представляли собой прежде нечто хаотическое и только потом расчленились на отдельные «артикулированные» звуки. Автор считает, что нельзя механически сопоставлять звуковые составы слов современных частей речи (антиимитативов) и подражаний (имитативов): если современное слово-антиимитатив состоит из звуков-фонем, имеющих смыслоразличительное значение / назначение, то подражание-имитатив, функционально равняясь односоставному предложению, распадается на относительно самостоятельные идеофоны, главная функция которых, естественно, – смысловыражение. Таким образом, в рамках теории имитативов , своеобразно использующей некоторые общеизвестные термины, фонема и идеофон материально, количественно равны, но отличаются функционально.

6. Положив начало человеческой речи, имитативы все более и более отходили на задний план и уже на стадии письменных литературных языков древности употребление подражаний было ограничено рамками отдельных стилей и впоследствии резко уменьшилось не только в литературном языке, но и в разговорной речи. Однако значительное число былых имитативов сохраняется в составе производящих корней обычных современных слов-неимитативов (антиимитативов по терминологии ); происхождение составляющих их фонем уже не воспринимается носителем языка и может быть установлено лишь в результате сравнительно-исторических исследований специалиста-языковеда.