Николай Клюев и Мельников-Печерский:. Загадки и предположения (стр. 2 )

К тому времени, описанному Минхом, уже было написано второе клюевское стихотворение, где упоминается творчество Мельникова-Печерского– «Наша собачка у ворот отлаяла». Здесь Настенька, дочка-красавица тысячника Чапурина, умершая в романе «В лесах» от трагической любви, перечисляется среди погибших представителей бывшей русской роскоши:

Наша собачка у ворот отлаяла,
Замело пургою башмачок Светланы,
А давно ли нянюшка ворожила-баяла
Поваренкой вычерпать поморья-океаны,

А давно ли Россия избою куталась, --
В подголовнике бисеры, шелка багдадские,
Кичкою кичилась, тулупом тулупилась,
Слушая акафисты да бунучки казацкие?

Жировалось, бытилось братанам Елисеевым,
Налимьей ухой текла Молога синяя,
Не было помехи игришам затейливым,
Саянам-сарафанам, тройкам в лунном инее.

Хороша была Настенька у купца Чапурина,
За ресницей рыбица глотала глубь глубокую
Аль опоена, аль окурена,
Только сгибла краса волоокая.

Налетела на хоромы приукрашены
Птица мерзкая – поганый вран,
Оттого от Пинеги до Кашина
Вьюгой разоткался Настин сарафан.

У матерой матери Мамелфы Тимофеевны
Сказка-печень вспорота и сосцы откушены,
Люди обезлюдены, звери обеззверены…
Глядь, березка ранняя мерит серьги Лушины!

Глядь, за красной азбукой, мглицей потуплена,
Словно ива в озеро, празелень резниц,
Струнным тесом крытая и из песен рублена
Видится хоромина в глубине страниц.

За оконцем Настенька в пяльцы душу впялила --
Вышить небывалое кровью да огнем…
Наша корноухая у ворот отлаяла
На гаданье нянино с вещим башмачком. [15]

Стихотворение описывает современную катастрофу, при которой «Замело пургою башмачок Светланы» и «У матерой матери Мамелфы Тимофеевны / Сказка-печень вспорота и сосцы откушены». Настенька Чапурина стоит в середине между поэтической Светланой Жуковского и былинной матерью Василия Буслаева, Мамелфой. Однако, в отличие от них, она не только погибла уже в своем первичном литературном контексте, но и, в некотором смысле, по своей собственной вине (в отличие от Светланы и Мамелфы, которые представлены в стихотворении как жертвы современной катастрофы), так что строка «Только сгибла краса волоокая» может относиться не только к той современной катастрофе, описанной на протяжении всего стихотворения, но и к действиям самого романа. Однако, в конце стихотворения это Настенька села «вышить небывалое кровью да огнем», видимо под лай «нашей корноухой» -- то есть, мельниковская героиня представлена как ближе всех к лирическому герою,

Судя по этим двум стихотворениям, можно утверждать, что мельниковская эпопея обозначает у Клюева исчезающий мир аутентичной народной культуры, которой постоянно угрожает современность. Две героини романа «В лесах» -- старая игуменья Манефа и молодая красавица Настенька -- представлены как две стороны этой культуры, по которым скучает и о которой беспокоится лирический герой стихотворений.

Близость в некоторых отношениях Клюева к Мельникову-Печерскому подтверждается еще одним очень важным мотивом из автобиографических текстов поэта. Долго казалось загадочным клюевское утверждение в двух автобиографических записях, что его жизнь «тропа Батыева».

Жизнь моя – тропа Батыева: от студеного Коневца (головы коня) до порфирного быка Сивы пролегла она. Много на ней слез и тайн.

Жизнь моя – тропа Батыева. От Соловков до голубых китайских гор пролегла она: много слез и тайн запечатленных. [16]

В 1993Людмила Киселева указала на возможный источник этого мотива в рассказе Мельникова-Печерского «Гриша», где, в мире старообрядческого благочестия, лже-пророк Ардалион объясняет наивному отроку Грише, что тропа Батыева ведет к Китежу:

Туда ходу нет маловерам... К ним может пройти только истинный раб Христов, воли своей не имеющий, в душе помыслов нечистых не питающий, волю пославшаго творящий без рассуждения... И не только в Жигулях и на горе Кирилловой процветают крины райские, во иных во многих пустынях невидимых просияли светом невечерним светила богоизбранныя... Путь же их прав, вера истинна; имена их в книге животной написаны... И сияют те светила от древних лет... Там, за Керженцем - пролегает дорога, давным-давно запущенная. Нет по ней езду коннаго, нет пути пешеходнаго, а не зарастает она ни лесом ни кустарником... То - "Батыева тропа"... Проходили тут татары поганые от стольного града Володимира в чудный Китеж-град. И тот чудный град доселе невидимо стоит на озере Светлом Яре...[17]

Рассказ «Гриша» служил главным источником для драматической поэмеы «Странник» (1867) Аполлона Майкова, и там же упоминается эта тропа к Китежу:

… И слышен
Оттуда гул колоколов… И тамо
Жизнь беспечальная, подобно райской!
А виден град всем жителям побрежным
Круг озера по утренней заре
Иль в тихие вечерние часы, --
Но внити в оный может токмо тот,
Кто путь прейдет, ни на минуту Бога
Из мысли не теряя; бо сей путь
«Батыева тропа» рекомый, страхи
И чудищи различными стрегом! [18]

Но на самом деле, у Мельникова-Печерского «тропа Батыева» упоминается не только в рассказе «Гриша» (1860 г.), но и в самом начале самого известного произведения Мельникова-Печерского, «В Лесах»:

Верховое Заволжье - край привольный. Там народ досужий, бойкий, смышленый и ловкий. Таково Заволжье сверху от Рыбинска вниз до устья Керженца. Ниже не то: пойдет лесная глушь, луговая черемиса, чуваши, татары. А еще ниже, за Камой, степи раскинулись, народ там другой: хоть русский, но не таков, как в Верховье. Там новое заселение, а в заволжском Верховье Русь исстари уселась по лесам и болотам. Судя по людскому наречному говору - новгородцы в давние Рюриковы времена там поселились. Преданья о Батыевом разгроме там свежи. Укажут и "тропу Батыеву" и место невидимого града Китежа на озере Светлом Яре. Цел тот город до сих пор - с белокаменными стенами, златоверхими церквами, с честными монастырями, с княженецкими узорчатыми теремами, с боярскими каменными палатами, с рубленными из кондового, негниющего леса домами. Цел град, но невидим. Не видать грешным людям славного Китежа. Скрылся он чудесно, божьим повеленьем, когда безбожный царь Батый, разорив Русь Суздальскую, пошел воевать Русь Китежскую. Подошел татарский царь ко граду Великому Китежу, восхотел дома огнем спалить, мужей избить либо в полон угнать, жен и девиц в наложницы взять. Не допустил господь басурманского поруганья над святыней христианскою. Десять дней, десять ночей Батыевы полчища искали града Китежа и не могли сыскать, ослепленные. И досель тот град невидим стоит,- откроется перед страшным Христовым судилищем. А на озере Светлом Яре, тихим летним вечером, виднеются отраженные в воде стены, церкви, монастыри, терема княженецкие, хоромы боярские, дворы посадских людей. И слышится по ночам глухой, заунывный звон колоколов китежских. [19]

Как можно видеть по этому самому первому абзацу романа Мельников-Печерский также мог бы играть роль в усвоении Клюевым другого важного для него мотива --«Китеж». Как замечает , Китеж появляется неоднократно у Мельникова-Печерского – позже в романе «В лесах» герои даже идут по «Батыевой тропе» к озеру Китеж, имеющему, конечно, в культуре старообрядцев Заволжья огромное значение; Китеж также упоминается в «Очерках поповщины» Мельникова-Печерского. [20]Вообще на Мельниковом-Печерском висит немалая доля ответственности за распространение в последние десятилетия XIX-го века китежской легенды и истории Китежского летописца, как можно судить и по началу очерка Короленко «В пустынных местах»:

Когда в первый проезд мимо Светлояра мой ямщик остановил лошадей на широкой Семеновской дороге, верстах в двух от большого села Владимирского, и указал кнутовищем на озеро,- я был разочарован.

Как? Это и есть Светлояр, над которым витает легенда о "невидимом граде", куда из дальних мест, из-за Перми, порой даже из-за Урала, стекаются люди разной веры, чтобы раскинуть под дубами свои божницы, молиться, слушать таинственные китежские звоны и крепко стоять в спорах за свою веру?.. По рассказам и даже по описанию Мельникова-Печерского я ждал увидеть непроходимые леса, узкие тропинки, места, укрытые и темные, с осторожными шопотами "пустыни". [21]

Китежский «летописец» и китежская легенда имели, конечно, очень большое значение в старообрядческой среде вообще. Китеж упоминается неоднократно у Клюева, и часто подразумевается старообрядческий контекст. [22] Напомним, что в стихотворении Клюева «Псалтырь царя Алексия» этот контекст подчеркивается в первых двух строфах, начинающихся с псалтыря и кончающихся Китежем:

Псалтырь царя Алексия,
В страницах убрусы, кутья,
Неприкаянная Россия
По уставам бродит кряхтя.

Изодрана душегрейка,
Опальный треплется плат…
Теперь бы в сенцах скамейка,
Рассказы про Китеж-град. [23]

Безусловно, нельзя объяснить появление мотива «Китеж» в творчестве Клюева одним Мельниковым-Печерским и его изображением заволжских старообрядцев. Как замечает Шешунова, от Мельникова-Печерского и Короленко до русского модернизма и потом до Клюева – далеко: то, что было предметом этнографии, бытописания и даже иронии у первых, стало духовным символом у вторых, и, наконец-то, ключевым мотивом скрытой России, доступной только посвященным у Клюева. Но безусловно клюевский путь к озеру -- то есть, «тропу Батыеву»_-- прокладывал Мельников-Печерский, и клюевское усвоение и преображение этой тропы в двух автобиографических текстах – важное утверждение его собственной литературной программы. Стоит заметить, что его собственная тропа к тайному озеру идет «от студеного Коневца (головы коня) до порфирного быка Сивы», «От Соловков до голубых китайских гор») – то есть, она идет через универсалии духовной культуры, даже если она восходит к сугубо русскому «расколу», таким образом подчеркивая не только сходства с источником клюевского мировоззрения, но и значительные различия… И очень характерно, что Клюев, упоминая «тропу Батыеву» в этих двух текстах, не только не указывает на источник, но и не умоминает куда, по традициям, ведет эта тропа – зто знание, вроде, только для посвященных.

Кроме Мельникова-Печерского и Короленко, для клюевского подхода к Китежу надо еще вспомнить, например, с одной стороны посещение в 1915 г поэта оперы Римского-Корсакова «Китеж», очерк Пришвина о Светлояре (1908) и другие произведения периода русского модернизма, а с другой -- народные источники, которые могли бы способствовать усвоению Клюевым этого мотива, и которые он вполне мог бы знать по личному опыту. [24] Но стоит напомнить, что для нескольких из самих модернистов, совершающих «паломничество» на Светлояр важными источниками были не только сам Мельников-Печерский, но и его сын, историк Андрей Мельников, у которого гостили и консультировались Мережковский, Гиппиус и Белый. Таким образом, связь между Светлояром и семьей Мельниковых продолжала быть тесной и активной даже после смерти автора дилогии, и впрямь до времен зрелого Клюева.