По этим и многим другим моментам в прозе Мельникова-Печерского видно, что подробное этнографическое описание быта старообрядческого Заволжья, чаще всего поставленное в очень положительный свет, иногда сопровождается (или вернее чередуется с) совсем другим изображением народной жизни.

И эта амбивалентность вполне соответствует профилю самого автора. Вторая оговорка, с которой надо считаться, еще более очевидна. – он же все-таки и чиновник Павел Иванович Мельников, который, в годы государственной службы, стал не только крупным специалистом по «расколу», но и большим гонителем старообрядцев, принимающим очень активное участие в закрытии их скитов и в разрушении их общин за Волгой. В старообрядческих кругах Павел Мельников пользовался репутацией не лучше Петра Великого (о чем, конечно, не мог бы не знать Клюев). То есть, он сам способствовал краху того мира, который он впоследствии так тщательно и в основном положительно изображал в дилогии.

Первое его упоминание об озере Светлояре и о Китеж-граде – не рассказе «Гриша» а в его известном «Отчете о современном состоянии раскола в нижегородской губернии» (представленном министерству внутренних дел в 1854, но опубликованном в Нижнем Новгороде в 1910 г и поэтому возможно доступном Клюеву в 10-ые годы):

По ночам суеверным слышится звон коло­колов китежских. Если кто благочестиво проводил жизнь и захотел бы вступить в число блаженной братии монастырей китежских, такой, говорят раскольники, должен оставить отца, мать, жену, детей, дом и, забыв все мирское, идти лесом по пустынной, так называемой «Батыевой тропе», не оглядываясь назад, не смотря по сторонам, не вспоминая ни дома, ни родных и не взирая ни на какие бесовские искушения, которые непременно встретятся по дороге. Идя с таким самоотвержением, можно попасть в Китеж, этот земной рай раскольников, населенный блаженными людьми, не знающими ни холода, ни голода и слушающими пение райских птиц с человечьими головами. [35]

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Оставляя в сторону большие и сложные вопросы о характере и деятельности Мельникова-Печерского, невозможно не цитировать слова мемуариста Никитенко, которые приводит не один автор, пишущий о чиновнике-прозаике: «плутоватый, рассказывает интересно»; «Его … надобно слушать осторожно, потому что он не затрудняется прилгать и прихвастнуть…». [36] Реакции Никитенко и интерес к его словам ученых, пишущих о Мельникове-Печерском, не только свидетельствуют о сложном облике писателя, но и очень напоминают то, что писалось и все еще пишется о Клюеве.

На самом деле, амбивалентное изображение у Мельникова-Печерского некоторых аспектов народной жизни и крайняя амбивалентность характера и поведения самого автора дают много поводов для размышления исследователю, интересующемуся возможными связями между Клюевым и Мельниковым-Печерским и читательскими привычками поэта. Однако, как часто оказывается в изучении Клюева, невозможно судить с уверенностью о степени сознательности клюевского усвоения амбивалентности прозаика. Но в любом случае, обращение Клюева к Мельникову-Печерскому, кажущееся на первый взгляд относительно простым (прозаик как представитель народной идиллии, этнограф уже исчезнувшего мира и исследователь важных для поэта мотивов из народной культуры) становится гораздо сложнее, если вспомним сугубую двоякость изображения старообрядческого мира у прозаика и такую же двоякость его собственной личности. Вопросы об этой двоякости напрашиваются у Клюева именно теми мотивами, которые он, как кажется, берет у Мельникова-Печерского: новокрестьянский поэт, претендующий на старообрядческие корни, ссылается на свою «батыву тропу», сознательно цитируя автора, у которого самого подход к старообрядческому миру нельзя не назвать сложным. Настя Чапурина поставлена в ряд с другими героинями-жертвами, но отличается от них тем, что сама она отвечает за свою собственную трагедию. Даже мать Манефу можно считать парадоксальной фигурой, и скучать по ней – далеко не однозначно.

Мельников-Печерский сам писал, что он научился народной речи «на барках, в скитах, да на мужицких полатях» -- что вполне возможно. [37] Но Г. Виноградов очень убедительно доказывает, что для дилогии произведения Афанасьева такие же важные источники, как любые слова любого заволжского мужика. Читая Мельникова-Печерского, читатель постоянно встречает элементы той же народной (часто старообрядческой) лексики, как у Клюева – лестовка, синель, авсень, и т. п. Встречая их, он вправе задумываться над возможно противоположными источниками этих слов и этого этнографического материала у каждого автора – личным, практическим опытом и кабинетными занятиями. Несмотря на любовь комментаторов к бинарным оппозициям, нельзя исключить возможность двойных источников, как и другие формы амбивалентности.

Место Мельникова-Печерского в творчестве и биографии Клюева может служить примером способов культурного усвоения – чтения – последнего. Еще раз (как и в случае братьев Денисовых) можно предположить, что клюевский подход к автору и его миру совсем не интертекстуален (несмотря на мотив «батыевой тропы», взятый из его текстов), но, вернее, концептуален, увлекая за собой далеко не простой, хотя возможно частично игривый диалог и предполагая, что можно узнать не только определенные модели, но и антитезы в соотношениях между новокрестьянским поэтом и дворянским этнографическим романистом.

[1] Ранний вариант этой статьи, в форме доклада, был прочитан на двадцать первых Клюевских чтениях, Вытегра, 21-го октября 2005-го года. Автор выражает глубокую признательность организаторам чтений – директору Вытегорского краеведческого музея Тамаре Павловне Макаровой и ведущему научному сотруднику Института мировой литературы Сергею Ивановичу Субботину – за предоставленную возможность выступать на чтениях и за их помощь и поддержку в исследованиях о Н. Клюеве. Автор также сердечно благодарит Директора интенсивной программы русского языка Мичиганского университета (США) Алину Владимировну Мейкин за ее бесценную помощь с редактурой текста, генерального директора петербургской сети кафе «Штолле» Василия Владимировича Морозова за такую же бесценную помощь в практической стороне участия в чтениях и Кафедру славистики Мичиганского Университета за финансовую поддержку.

[2] Яркими примерами этой полемики служат, из последних публикаций, реакции и на академическое издание клюевской прозы: «По белому автографу», «Вопросы литературы» 5 (2004), 344-57; , «О беловых автографах, о «брендах» и не только», «Наш современник», 6 (2005), 270-76.

[3] Для одного комментатора именно «употребление в клюевских стихах различных имен» доказывает широкий диапазон знаний поэта -- Николай Переяслов, «Нерасшированные послания» (Москва, 2001), 127.

[4] , «Жизнь Николая Клюева: документальное повествование» (Санкт-Петербург, 2002), 308.

[5] Л. А, Киселёва. «Мифология и «реалии» старообрядчества в «Песни о Великой Матери» Николая Клюева», «Православие и культура» (Киев, 2000), № 1, 3-20; «Миф и реальность старообрядчества в «Песни о Великой Матери» Николая Клюева», «Вытегра: Краеведческий. альманах» (Вологда, 2000 (факт. 2001)), Вып. 2, 210-224.

[6] О том, что он читал Гейне в подлиннике см,, например, в книге «Николай Клюев глазами современников» , составление, подготовка текстов и примечания (Санкт-Петербург, 2005) воспоминания Бориса Филиппова и Семена Липкина. 146, 211. Самое известное (и провокационное воспоминание о Клюеве-германисте – это, конечно, в «Петербургских зимах» Георгия Иванова («Из литературного наследства: Стихотворения; Третий Рим, роман, Петербургские зимы: мемуары; Китайские тени, литературные портреты», ред, Н. Богомолов (Москва, 1989), 333-4.

[7] Опись имущества арестованного поэта включает 24 книги церковные и 200 книг и разных журналов; его доверенность от 2-го июня 1934-го года, составленная в Сибири, дает кое-какие подробности об этих «церковных книгах» (Николай Клюев, «Словесное древо», вступительная статья ; , составление, подготовка текстов и примечания (Санкт-Петербург, 2003) 415, 411. Среди «церковных книг» перечисляются рускописные «Поморские ответы», «Стоглав», Евангелие, Потребник, и Месяцеслов, свидетельствующие не только о Клюеве-читателе, но и о Клюеве-коллекционере. В протоколе обыска московского ареста, рядом с арестованными рукописями перечисляется одна книга – «Люди лунного цвета» Розанова (Станислав Кунюев, Сергей Куняев «Растерзанные тени» (Москва, 1995), 205.

[8] «Словесное древо», 616, 619, 620, 627, 629.

[9] «Словесное Древо», 381, 627.

[10] Николай Клюев, «Сердце Единорога», вступительная статья , составление, подготовка текста и примечания (Санкт-Петербург, 1999), 325.

[11] «Сердце единорога», 384, 764,

[12] «Поэтическая система топонимов и этнонимов », «Клюевский сборник», Выпуск второй (Вологда, 2000), 54

[13] «Сердце единорога», 377.

[14] «Николай Клюев глазами современников», 195.

[15] «Сердце еинорога», 537.

[16] «Из записей 1919 года», «Автобиография», в сборнике «Словесное древо», 30, 43.

[17] , «Христианство русской деревни в поэзии Николая Клюева», «Православие: слово, язык, литература», 1(1993), 68-9; (Андрей Печерский) «Собрание сочинений в восьми томах, (Москва, 1976), том 1, 318.

[18] , «Избранные произведения», вступительная статья , составление, подготовка текста и примечания (Ленинград, 1977), 483-4. См. об этой поэме С. В, Шешунову, «Град Китеж в русской литературе: парадоксы и тенденции», «Известия РАН. Серия литературы и языка, 4 (2005), 15.

[19] Мельников «Собрание сочинений в восьми томах», том 2, 7.

[20] Шешунова, «Град Китеж», 13-14. См. Мельников, «Собрание сочинений в восьми томах», 7, 217.

[21] Цитируется по http://badak. chat. ru/svet. htm, где текст Короленко был доступен 27-го марта 2006 г.

[22] Кроме статьи Шешуновой, стоит особенно упомянуть статью на тему Клюев и Китеж , «Мифологема-топоним “Китеж” в поэтической системе », «Клюевский сборник», Вологодский педагогический университет, Отв. ред. (Вологда, 1999), Выпуск 1, 88-108; также на сайте «Клюевослов» http://kluev. /collegium/kitez_web. htm.

[23] «Сердце единорога», 475.

[24] О клюевском посещении оперы Римского (премьера – 1907) см. Лев Карохин, «Сергей Есенин и Николай Клюев» (Рязань, 2002), 57-8.

[25] «Сердце единорога», 624-7.

[26] «Словесное древо», 61, 67, 68, 76, 63, 71, 68. Об Ахматовой, Есенине и Блоке читатель здесь найдет больше – но без особых открытий о Клюеве-читателе.,

[27] «Словесное древо», 73.

[28] «Слочесное древо», 374-5.

[29] Андреа Зинк «Bindung durch Pfannkuchne? Das Volkskonzept in Mel’nikov Pecerskijs “V lesach”», Zeitshchrift fűr Slawistik, 47 (2002), 2, 181-92.

[30] «Бытовое поведение в изображении -Печерского», «Вестник Московского университета», серия 9, Филология (1997), 2, 71-74.

[31] Орест Миллер, «Русские писатели после Гоголя», том III (Москва, 1908), 68-132.

[32] Г. Виноградов  «Опыт выяснения фольклорных источников романа Мельникова-Печерского «В лесах»», «Советский фольклор», 2—3 (1935), 367.

[33] «Автобиография », «Действия Нижегородской Губернской Ученой Архивной Комиссии», Сборник, том 9, в память (Андрея Печерского), (Нижний-Новгород, 1910), 84.

[34] Andrzej Walicki, A History of Russian Thought: From the Enlightenment to Marxism (Stanford, 1979), 107.

[35] «Отчет» вошел в Сборник «Действия Нижегородской Губернской Ученой Архивной Комиссии», том 9. Описание в нем «Батыевой тропы» цитируется здесь по http://www. svetloyar. de/publishing/mel_petsch_ot. htm, где текст был доступен 15-го октября 2005 г. (28-го марта 2006-го года его уже не было в Интернете).

[36] Эти слова из дневника современника писателя приводятся двумя авторами недавних работ о Мельникове-Печерском: , «Мельников-Печерский: 1818-1883», «Литература в школе» 7 (1999), 21; «Три еретика» (Москва, 1988) 176,

[37] «Автобиография », 80.

Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4