Аспекты проблемы «жанр и культура» (стр. 3 )

Положение, из которого мы исходим, состоит в том, что жанры речи в своей основе оценочны. Коммуникация, которую структурируют жанры, есть важнейшая часть культуры, и жанры – ее формы – так же обусловлены субъективным, культурно-опосредованным ценностным взглядом на мир, как и культура в целом. Язык получает «в снятом виде» отпечатки этих культурно-опосредованных оценок через посредство коммуникации и жанров. В этом отношении связь жанров и языка может быть как самой непосредственной (например, названия жанров), так и более опосредованной (например, совместимость / несовместимость с правилами и тональностью данного жанра определенных средств лексики и стиля).

Повторим положения, принципиальные для когнитивной генристики, которые обсуждались в нашей статье, написанной в соавторстве с , в предыдущем выпуске «Жанров речи» [Дементьев, Фенина 2005: 16-17]:

· существуют коммуникативные ценности как часть общих культурных ценностей;

· существуют универсальные и национально специфичные коммуникативные ценности;

· они стот за общей системой коммуникации, системой коммуникативных единиц и категорий, правил ведения речи, коммуникативных стратегий и тактик;

· в пределах одной культуры за речевыми / коммуникативными жанрами могут стоять как одинаковые, так и разные коммуникативные ценности. (Так, статьи и в настоящем сборнике посвящены коммуникативным ценностям у носителей «внелитературных» – жаргонной и просторечной речевых культур, стоящим за разными речевыми жанрами.)

Очень важный аспект проблемы «жанр и культура» – деление жанров, используемых внутри той или иной культуры, на поддерживаемые и не поддерживаемые данной культурой. Основные параметры данного деления обсуждались нами [Дементьев, Фенина 2005: 10-17]. Здесь, как и при выявлении жанров и определении семантики каждого из них, важно учитывать исторические условия формирования жанров, возникновения новых системных связей между создаваемыми и уже существующими жанрами и стилями, «жанровую память», языковую политику и прочие формы официального толкования жанров и норм коммуникации в целом, представления о «хорошем» и «недопустимом» в ней.

Таким образом, для культурологического жанроведения чрезвычайно важно учитывать ценностную обусловленность речевых жанров.

Например, для адекватного осмысления жанров small talk и светская беседа (некоторые двуязычные словари определяют их как эквивалентные понятия, что представляется в целом совершенно неверным) необходимо учитывать, что эти жанры принадлежат речевым культурам с разными оценочными системами, разными системами коммуникативных ценностей, разными коммуникативными идеалами.

Как известно, английское идиоматическое выражение small talk имеет два значения: «великосветский» аристократический, салонный small talk, отображенный в английской классической литературе, – и современный small talk, обозначающий любое малоинформативное высказывание в неофициальной доброжелательной обстановке с целью контактоустановления или заполнения паузы [Holmes 2003; Schneider 1988; Small talk 2000]. Немаркированным в современном английском языке является второе значение: нынешний small talk утратил отношение ко всякой элитарности, привилегированности.

Ближайшее соответствие в русском языке светская беседа / светский разговор обнаруживает прямо противоположную тенденцию: в русском языке однозначно (и это несмотря на то, что почти сто лет нет собственно «света», т. е. дворянства!) остается первичным, немаркированным такое значение светской беседы, которое соотносится именно с некой элитарностью, привилегированностью или хотя бы просто неповседневностью, занимательностью, тем, что «интересно». Чтобы понять, что светская беседа может означать просто любое малоинформативное высказывание (т. е. совпадать с тем, что называется словом болтовня), пожалуй, требуется некоторое дополнительное мыслительное усилие.

По нашему мнению, светская беседа есть безэквивалентное коммуникативно-речевое явление русской культуры. При выявлении различий светской беседы и small talk на первый план выходят такие глубинные содержательные характеристики английской (англо-американской) и русской культур, как, например, категория privacy и общая оппозитивная и континуальная оценочность в русском и английском языках, обусловливающие в сфере фатического общения, соответственно, фатическую центробежность и центростремительность [Дементьев, Фенина 2005; Фенина 2005].

Следует отметить, что адекватное объяснение множества (если не всех) жанров русской речевой культуры, а также огромного множества языковых единиц разных уровней (например, лексических) и нежанровых речевых явлений невозможно без учета важных для русской культуры (и отсутствующих в других культурах) оценочных шкал, ценностных сценариев и ценностно организованных концептуальных полей (в частности, системы нравственно-этической оценочности).

Думается, среди них занимает важное место оппозиция, которая в общих чертах может быть охарактеризована как противопоставление (в восприятии мира, человеческих взаимоотношениях, коммуникации, языке) начала в целом персонального, личностного и межличностного – и начала социального, неличностного (официального, ритуального).

Левый член оппозиции оценивается через призму русской «межличностной» системы ценностей (это прежде всего нравственная оценка). Здесь присутствует идея огромности мира, не поддающегося рациональному упорядочению, воспринимаемого через призму сильных, неконтролируемых и иррациональных эмоций, мечты и бесконечно многообразных человеческих отношений, где единственным безусловным ориентиром является нравственный. Правый член оппозиции принадлежит внеличностной сфере жизни и взаимоотношений людей, где человек воспринимается как абстрактный носитель социальной функции. На первый план выходит идея социального института, ограничений, нечто рационально-логическое, нацеленное на статусное взаимодействие с людьми. На правый член оппозиции не распространяется нравственно-личностная оценка – и в то же время в русском речевом сознании данное явление оценивается отрицательно за сам факт отказа от нравственной оценки, выбор в пользу неличностного типа отношений, то есть, с точки зрения русской картины мира, как бы сознательное уклонение от естественных человеческих обязанностей и законов.

Если назвать условно коннотативный компонент, содержащийся в левом члене оппозиции, Р (personal), то наличие Р, [P] представляет собой норму и нейтрально с точки зрения оценки, а отсутствие Р, [-Р] оценивается отрицательно.

Проявления данной оппозиции в области русской лексики (например, лексические оппозиции мастер ~ профессионал, убийца ~ киллер, народ ~ электорат и др.) отчасти изучались [Дементьев 2007], однако необходимо подчеркнуть, что названная оппозиция имеет коммуникативную, а не языковую природу.

С точки зрения лингвокультурологии важно, что русская система оценок [P] ~ [-P] не универсальна[2]. Как уже отмечалось, в русской культуре подлежит оценке сам факт выбора человеком неличностного способа взаимодействия с миром и себе подобными. Собственно, в русской культуре выбор в пользу такого типа отношений часто воспринимается как отказ быть человеком. Можно привести множество примеров слов, где нравственно-этическая оценка совмещается с оппозицией [P] ~ [-P]: функционер, чинуша, службист, крючок и крючкотвор, казенный и казёнщина, муштра, аппаратчик, карьерист, кагэбэшник (одни из них имеют более или менее точные соответствия в других языках, другие – нет). Ключевыми для русской культуры являются слова, в которых так же однозначно положительно оценивается выбор в пользу левого члена [P] ~ [-P]: душевный (задушевный), друг. Показательно очень точное отражение семантики оппозиции [P] ~ [-P] в фразеологизме Не в службу, а в дружбу. Оппозиция душевный ~ бездушный, образованная двумя словообразовательными производными от души, может служить примером лексико-грамматической формализации оппозиции [P] ~ [-P].

Неуниверсальность оппозиции [P] ~ [-P] проявляется в неуниверсальности ключевых концептов русской культуры «правда», «душа», «искренность» и др. Еще важнее то, что данные концепты входят в значимые для русской языковой картины мира оппозиции, которые в других языках или отсутствуют, или проявляются в них совершенно по-другому, такие как: «правда ~ истина», «воля ~ свобода», «простор ~ пространство», «радость ~ удовольствие», «удаль ~ мужество» [Арутюнова 1998; Вежбицка 1996; Зализняк, Левонтина, Шмелев 2005; Степанов 1997; Шатуновский 1991; Шмелев 2002]. В исследованиях, посвященных данным безэквивалентным концептам, часто отмечается, что наиболее противоречит отраженным в них ключевым ценностям русского национального характера идея неких «рациональных» ограничений, некой системы координат, а значит, и социальных институтов. Концепт, включающий идею таких ограничений, встает с концептом типа правда, воля в оппозицию, очень близкую оппозиции [P] ~ [-P]. Так, по мнению , «Разные значения глагола гулять объединяются идеей свободы выбора, отсутствия стеснений и необходимости выполнять скучную, рутинную работу» [Шмелев 2002: 85]. Исследователь также обращает внимание на «различие между пространством как само собою разумеющейся системой координат и простором как источником радости» [там же: 75], а также между концептами «воля» и «свобода»: «По сравнению с волей свобода в собственном смысле слова оказывается чем-то ограниченным, она не может быть в той же степени желанна для “русской души”, сформировавшейся под влиянием широких пространств» [там же: 73].

Конечно, оппозиция [P] ~ [-P] в русской речевой культуре структурирует жанры.

Так, светская беседа включается в оппозицию [P] ~ [-P] с РЖ разговор по душам, что обусловливает чрезвычайно важную коннотацию светской беседы в русском языке, не имеющую аналогов в других языках: в некоторых контекстах выражения светская беседа, светский человек передают положительную оценку, имплицирующую высокий социальный статус, воспитанность, вежливость, хорошие манеры, утонченность; в других же контекстах на первый план выходит совершенно другая, отрицательная оценочность: имплицируются холодность, поверхностность, неискренность и даже фальшь.