Аспекты проблемы «жанр и культура» (стр. 1 )

Аспекты проблемы «жанр и культура»

0. Сопоставление культур с речежанровой точки зрения есть, по-видимому, сопоставление типологическое: подобно типологическому сопоставлению систем языков, на первый план выступает некая общая форма организации дискурса, а не совпадение материальных билатеральных (означаемое + означающее), или знаковых, единиц[1].

То же касается семиотического сопоставления культур в целом – типологическим по своей природе является выделение культур «горячих» и «холодных» [Леви-Стросс 1983], «высокодистантных» и «низкодистантных» [Hofstede 1997], «высококонтекстных» и «низкоконтекстных» [Hall 1977; Hall & Hall 1990], «полихронемных» и «монохронемных» [Hall 1990] и т. д. (см. статью в настоящем сборнике).

Показательно общее направление сопоставительного изучения культур «от содержания → к форме», как известно, присущее типологическим исследованиям, в отличие от сравнительно-историчекого и ареального сравнения [Успенский 1965; Кибрик 2003]: ср., например, кросс-культурную прагматику А. Вежбицкой и ее последователей, где культурно обусловленные коммуникативные нормы, все функционирующие в пределах той или иной культуры знаковые системы описываются в терминологии семантических примитивов, а любая единица системы понимается как неуниверсальная совокупность универсальных семантических множителей.

«Речевые жанры, выделенные данным языком, являются <…> одним из лучших ключей к культуре данного общества», ­– пишет А. Вежбицкая [1997: 111].

Жанровое своеобразие каждой культуры определяется, во-первых, набором жанров и содержательными характеристиками, которыми наделяется каждый жанр в данной культуре, во-вторых, их соотношением, в-третьих, оценочным отношением к ним (поддерживанием или неподдерживанием), обусловленным общей ценностной картиной мира. Отметим, что такой способ описания также совпадает, с одной стороны, с типологическим изучением языковых единиц, выражающих национально-специфическое видение мира в сравниваемых лингвокультурах: в лингвокультурологии такой анализ предполагает «построение на дедуктивной основе модели культурно-значимых отношений, например, в виде матрицы, и определение языковых способов избирательного заполнения такой матрицы» [Карасик 2002: 108]; с другой стороны, – с принятым в типологических исследованиях способом определения «языкового типа».

1. Наиболее очевидный аспект проблемы «жанр и культура» (и наиболее очевидная задача культурологического жанроведения) – выделение и изучение конкретных жанров внутри определенной культуры в связи с существующими в данной культуре нормами (в том числе системами коммуникативных норм), приоритетами, ценностями. Рассматривается речежанровая организация высказываний, обусловленная национально-специфическими содержательными категориями, а также культурно-историческими факторами.

Можно с уверенностью сказать, что это и наиболее изученный аспект.

В многочисленных исследованиях по культурологии и лингвокультурологии, антропологии, этнографии, начиная с В. Гумбольдта, Ф. Боаса, Э. Сепира, Б. Уорфа, Дж. Фёрса, Б. Малиновского, выявлено (в том числе на материале «экзотических языков») множество жанровых коммуникативных (речевых и невербальных) правил, форм, стереотипов, обусловленных мифологией, ритуалами, а также используемыми в данных культурах коммуникативными, или знаковыми, системами, такими как этикет и язык. Описания явлений, имеющих жанровую и речежанровую природу, осуществлялись в специфической для данных подходов терминологии и редко выступали главной (даже самостоятельной) целью исследования: жанры описывались для подтверждения каких-то более общих положений, приводились в качестве «курьезных» примеров, наконец, осмыслялись далеко не в равной степени глубоко и адекватно, что, конечно, нисколько не умаляет значимость данного типа исследовательской деятельности для культурологического жанроведения. Отметим, что собственно лингвистические работы по выявлению полного или частичного набора жанров внутри данной культуры относительно немногочисленны и пока не дали по-настоящему убедительных результатов ни для одного национального языка. Пионерами здесь, по-видимому, следует считать , более сорока лет назад составившего первоначальный список русских речевых жанров (как фактор, играющий важную роль в развитии советского общества и русского языка ХХ века) [Панов 1962: 97-98] и А. Вежбицкую, составившую список польских речевых жанров [Вежбицка 1997]. Насколько нам известно, других удачных попыток представить жанровое пространство внутри определенной культуры, составить список (тем более – типологию) жанров для данной культуры не было.

В то же время нельзя переоценить значимость для рассматриваемой проблемы многочисленных исследований, в которых через особенности данной национальной культуры объясняются отдельные аспекты неуниверсальных (безэквивалентных, ключевых) жанров. По-видимому, исследование любого неуниверсального речевого жанра с неизбежностью является сравнительно-культурологическим исследованием, поскольку особенности такого жанра всегда обусловлены культурно, даже если, на первый взгляд, в рамках жанра выражаются универсальные коммуникативные смыслы и лишь в формальной, тематической и композиционной структуре можно обнаружить отличия от других культур (ср., например, исследование поздравлений в эве [Вежбицкая, Годдард 2002: 147-151]).

Ряд статей в настоящем сборнике посвящен культурным особенностям отдельных речевых жанров (некоторые из них впервые становятся объектом жанроведческого изучения): (письма-благодарности в эмиграции и в СССР в 20-30-е гг. XX века), и (англо-американский письмовник), (речевой жанр «поэтическое послание» в русской литературной традиции), и (жанр заговора с точки зрения суггестивного потенциала языковых единиц), (обсуждение супружеских измен носительницами просторечной речевой культуры), и (речевые жанры англосаксонского властного дискурса) и др.

В этой связи следует отметить, что отчетливо лингвокультурологический характер имеет широко известный цикл работ и , посвященный речевым жанрам «городской жизни»: московские исследовательницы исходят из того, что «устный текст представляет собой своего рода синхронный срез культурной жизни города» [Китайгородская, Розанова 1999: 16; 2001 и др.] – традиция, идущая еще от , который писал о жанрах народной смеховой «площадной» культуры средневековья и Ренессанса, таких как ругательства, божба, клятвы (jurons) [Бахтин 1990: 34-35], «крики Парижа» (cris de Paris) [там же: 199-204]. Статья и , вошедшая в настоящий сборник, продолжает данный цикл, хотя посвящена явлению, несколько необычному в качестве объекта лингвистического анализа, – жанру современной эпитафии (исследуется «культурная функция» кладбища на материале надмогильных надписей).

Сопоставительное изучение речевых жанров в двух и более культурах – явление, к сожалению, более редкое, и «похвалиться» оно может более скромными результатами. Тем не менее, такие исследования осуществляются как в рамках прагмалингвистики, так и лингвокультурологии (ср. относительное увеличение в последнее время числа диссертаций, защищенных по данной проблеме: [Леонтьев 1999; Дубровская 2001; Тупикова 2003; Фенина 2005; Горбачева 2006; Казачкова 2006; Колоян 2006; Руссинова 2006]).

В настоящем сборнике данной проблеме посвящены статьи , и (соответственно спор, сплетни и выражение интеллектуального превосходства в русской и английской лингвокультурах), (объявления о знакомстве в русской и немецкой лингвокультурах).

К сожалению, исследования отдельных жанров (отдельных групп жанров) внутри одной национальной культуры (см., например: [Хорешко 2005]) достаточно часто осуществляются без учета национально-культурной специфики, что, конечно, снижает их познавательную ценность для проблемы «жанр и культура». Исследователей, изучающих дискурсивные явления в связи с культурными, но в рамках одной отдельно взятой национальной культуры, без привлечения внешних (инокультурных и диахронических) данных, всегда подстерегает опасность приписывать явлениям исследуемой культуры универсальность.

По-видимому, невозможно по-настоящему универсальное проявление в конкретных жанровых формах даже таких, казалось бы, универсальных (или почти универсальных) культурных феноменов, как общение, информация, власть, и исследование речевых жанров в связи с такими явлениями, присущими как бы «культуре вообще», имеет дедуктивный и принципиально начальный характер; подразумевается, что поиск национально-культурных и национально-языковых различий – дело будущего. Сказанное относится к статье и в настоящем сборнике, посвященной проявлениям категории коммуникативной власти в «мягко» и «жестко» формализованных речевых жанрах. Исследование осуществлено на материале двух языков – русского и английского, однако авторы делают акцент на универсальности данного явления, безусловно, важного для понимания многих аспектов жанров речи.

В целом же ни жанроведами, ни лингвокультурологами еще не найдена удовлетворительная и общепризнанная объясняющая плоскость, которая позволила бы, по выражению А. Вежбицкой, проскользнуть между Сциллой стереотипизации и Харибдой этноцентрической универсализации. (Ср. также «антиуниверсалистский» пафос статьи и в настоящем сборнике.)

Весьма показательны в этом отношении переводы четырех статей зарубежных исследователей, вошедшие в настоящий сборник.

Из них две – В. Хэнкса и К. Годдарда – очень четко представляют проблему «жанр (дискурс) и культура»: Хэнкс исследует жанры миссионерского дискурса в Северной Америке (dialogos) в отношении к европейским римско-католическим традициям и (отчасти) к культуре и языку майя; Годдард рассматривает один из безэквивалентных типов иронии в австралийском английском (deadpan jocular irony – приблиз. ‘ирония с каменным лицом’) в связи с особенностями менталитета белых австралийцев, культуры и истории заселения Австралии.