Науки о культуре после постмодернизма. Постфутурология (стр. 3 )

При этом было бы неверным определять эту «другую футурологию» исключительно как «негативную футурологию», пророчащую нам грядущую социальную катастрофу. Не следует забывать и то, что вариант будущего, который для Запада будет расценен как катастрофа, для Востока может стать исторической победой, и наоборот. Или же Запад и Восток найдут какой-то культурный компромисс.

Таким образом, прежнюю «прогрессистскую футурологию» сменяет новая «стохастическая футурология»[11]. Если аграрная эпоха в своих представлениях о будущем основывалась на положении «добро восторжествует над злом», индустриальная эпоха (эпоха модерна) была уверена в том, что «знание восторжествует над незнанием», то новая постиндустриальная/информационная эпоха, пожалуй, приходит к выводу о том, что «изменчивость восторжествует над устойчивостью». Собственно об этом говорят и синергетики. Культура во все меньшей мере проявляет себя как состояние и во все большей мере становится процессом.

Так или иначе, наука приходит к актуализации вопроса о необходимости аналитического моделирования новой культурной ситуации, основанной на новых социальных реалиях и новых регулятивных задачах, уже заметно отличающихся от реалий 60-70-х годов XX века. Возникает необходимость поиска новых ракурсов исследования культуры, новых методов ее диагностики, экспертирования и проектирования.

Каким же образом можно выявить, описать и отрефлексировать эту «культуру как намерение», а также спрогнозировать дальнейшее культурное развитие на этом основании? Думаю, это что можно осуществить разными способами на разном показательном материале.

Например, такое исследование можно проводить на основании анализа динамики доминантных культурных целей деятельности людей и существования сообществ на тех или иных стадиях их истории. В любом культурно обусловленном действии, осуществляемым людьми (а именно культурно обусловленные действия составляют абсолютное большинство среди всех актов человеческой активности), помимо непосредственно преследуемых утилитарных целей всегда осмысленно или латентно присутствуют и некоторые культурные цели, достижение которых считается необходимым. Содержательно эти культурные цели всегда определяются системой ценностных ориентации и приоритетов, свойственной людям, осуществляющим эти действия. При этом желаемый культурный эффект деятельностных актов может быть как практическим (социально-организационным и регулятивным), так и совершенно символическим (манифестацией определенных ценностных предпочтений). Но по существу во всех случаях преследуется одна и та же цель — организационное обеспечение или символическое обозначение группового характера человеческой жизнедеятельности. Даже когда человек делает что-то один, его деятельность практически всегда в той или иной мере детерминирована каким-то социальным контекстом.

Это характерное свойство человеческой деятельности, придающее ей социальную значимость и привязывающее саму эту деятельность и ее результаты к социальному контексту, в котором она осуществляется, можно называть культурными намерениями людей, осуществляющих деятельность. Иначе говоря, культурные намерения акторов, совершающих какие-либо действия, являются отражением социальной обусловленности этой деятельности. И чем эта обусловленность сильнее, тем большее значение приобретают культурные намерения деятелей.

В такой культурной целеориентированности любой социально значимой деятельности можно выделить два ее аспекта: содержательный (определяющий, каким результат должен быть по существу, по своим функциональным характеристикам) и формальный (определяющий, каким результат должен быть по форме, что позволит атрибутировать его именно как продукт деятельности данного сообщества). При этом содержательный аспект детерминируется уровнем социального развития, которого достигло то или иное сообщество в своей исторической динамике, а формальный –сугубо «местными» обстоятельствами, историческими, ситуативными и иными факторами.

Проиллюстрировать это можно показательными примерами. Скажем, культурные намерения обществ Западной Европы и США, Японии и Южной Кореи содержательно чрезвычайно близки. В ситуации с Западной Европой и США, в одном случае, и Японией и Кореей, в другом, такая близость понятна, поскольку она обеспечивается исторической культурной близостью народов внутри этих групп. Но чем можно объяснить такое сходство в социокультурных целях между этими двумя группами, историческое «культурное расстояние» между которыми необычайно велико? Только тем, что все перечисленные сообщества находятся примерно на одном уровне социального развития — постиндустриальном/информационном. Поэтому при всем различии форм, в которых реализуются эти культурные цели, их содержательная близость совершенно очевидна. Аналогичную близость культурных целей можно обнаружить между некоторыми, наименее развитыми народами Черной Африки, туземцами Полинезии и индейцами бассейна Амазонки, которые, разделены океанами и скорее всего даже не знают о существовании друг друга, но находятся на схожем первобытном уровне социального развития. При этом, естественно, имеет место выраженная самобытность местных форм, в которых реализуются эти близкие культурные цели.

На тех или иных этапах истории разных сообществ можно выделить некоторые доминантные социальные цели, которые определяют жизнедеятельность этих сообществ в целом и обеспечивают их устойчивость. Вопрос о стадиальной типологии социокультурных целей, которые преследуют сообщества на разных этапах развития, затрагивался мной в одной из недавних работ[12]. Было выявлено, что на первобытном этапе социальной эволюции доминантной целью бытия является сохранение демографической устойчивости сообщества, и в этой связи основными сферами жизни признаются питание и размножение, что обеспечивается практикуемой культурой и идеологией; торжествует «репродуктивный коммунизм». На аграрной стадии развития доминантной целью становится политическая устойчивость общества, что обеспечивается особым вниманием к проблемам идеологии и религии, доминирует приоритет «высокой идеи» над «низкой потребностью» и ее утверждения в первую очередь в качестве политической нормы существования сообщества. Над всем довлеет перспектива религиозного спасения, «небесного коммунизма», как эсхатологического вознаграждения за верность (политическую, религиозную и др.)[13]. Индустриальной стадии развития свойственен приоритет вопросов социальной устойчивости сообществ, чем была вызвана исключительная актуальность проблем социальной справедливости, гражданского равноправия, социальные революции и т. п.; востребованной стала идея «экономического коммунизма». На постиндустриальной стадии, как представляется, на первый план выходит проблематика культурной устойчивости, обеспечение которой в современных условиях в большой степени связанно с преодолением культурных противоречий в недрах сообщества; целью становится «культурный коммунизм».

Дальнейший анализ такой типологии может вывести нас на понимание исторических трендов в динамике культурных целей и прогнозу их дальнейшего развития.

Интересные культурные тренды могут быть обнаружены посредством систематизации и анализа разных аспектов идентичности людей, осуществляющих социально значимую деятельность. Именно идентичность содержит в себе те основания, постулируемые цели деятельности и формы их внешней манифестации, исследование которых может дать ответы на многие существенные вопросы касательно причин, методов и целей различной культурно обусловленной деятельности людей. Думаю, что удачная систематизация оснований, целей и побудительных стимулов к деятельности, связанных с идентичностью, с самоопределением человека в социальном контексте, сможет стать ключом, открывающим доступ в это «проблемное пространство». Прежде всего — это основания идентичности, которые в разные эпохи были далеко не одинаковыми, поскольку перед сообществами на определенных этапах их развития стояли различные социальные задачи, которые обеспечивались тем или иным специфическим типом социальной солидарности. Такие стадиальные основания и их последовательная смена поддаются определенной систематизации, попытка которой была сделана мною недавно[14]. А раз возможна систематизация того, что было в прошлом и имеет место в настоящем, значит, возможно и прогнозирование того, что будет в будущем на основании выявленных тенденций развития (метод экстраполяции). Далее предстоит изучение актуальных форм манифестации идентичности, принятых в том или ином обществе. И наконец, анализ желаемых результатов, к которым стремятся люди, демонстрируя свою идентичность, т. е. функциональные цели этой демонстрации. Такие исследования еще не проводились. А они нужны, поскольку позволят прояснить многие аспекты культурно обусловленного поведения людей и целей, которые они при этом преследуют.

Представляется, что интересных результатов по интересующей нас проблематике можно достичь, исследуя преобладавшие в прошлом и актуальные ныне тенденции в процессах аналитического упорядочивания смыслов и процедурного упорядочивания форм общественного бытия. Такого рода упорядочиванием активно занимается именно культура, отвечая тем самым на определенные социальные потребности общества в рефлексии разных параметров его бытия. И эти процессы имеют свою интересную историческую динамику — наблюдаемое движение от преимущественного упорядочивания практических форм и процедур общественного бытия (обычаи, нравы, традиции) к приобретающему все большую актуальность идеологическому упорядочиванию его смыслов, содержаний и целей (социальные функции и смыслы культуры, социальное проектирование). Такая динамика в принципе поддается систематизации, что позволяет выявить определенные тренды и в этой области[15].

Здесь я привожу в качестве примеров только модели изучения «длинных» исторических культурных трендов, которыми занимаюсь сам. Исследование более «коротких», но и более актуальных для современного развития трендов может привести к очень интересным результатам и значительному пополнению наших знаний о культуре.

В отличие от прежних направлений футурологии, в той или иной мере проектировавших социальное будущее в его совершенно конкретных сущностных характеристиках (доктрина научного коммунизма, концепции постиндустриального и информационного общества и пр.), постфутурология, скорее всего, ограничится исследованием основных векторов развития и наиболее перспективных трендов, проблемой сегодняшней культурной обусловленности социального «завтра» человечества.