Науки о культуре после постмодернизма. Постфутурология (стр. 4 )

Принципиально важным положением методологии исследований культуры в рамках задач постфутурологии является признание множественности векторов возможного развития, определяемой различием в социальных интересах разных групп населения сообщества. И, хотя чаще всего преобладание получает то направление, которое теоретически представляется или практически оказывается наиболее функционально эффективным, этот выбор вовсе не предопределен, а лишь наиболее частотен. Нередко бывает и так, что выбор определяется какими-то ситуативными, но очень актуальными причинами, связанными с текущей политической или экономической конъюнктурой. Вместе с тем социальный выбор одного из соперничающих векторов развития вовсе не означает радикального отвержения иных направлений. Как правило, они тоже в той или иной форме реализуются, но как маргинальные.

Признание такой многовекторности возможных путей развития существенным образом снижает возможности прогнозирования методом прямой экстраполяции. Теперь ставится вопрос о прогнозировании методом выстраивания нескольких наиболее вероятных сценариев, выбор из которых будет зависеть от множества актуальных частных обстоятельств и общих научно-технических достижений, которые заведомо трудно предвидеть. Однако посредством анализа выявленных социокультурных трендов (особенно «длинных» исторических трендов) можно очертить границы возможных вариантов для выбора и наметить несколько наиболее вероятных сценариев развития.

При анализе социокультурных трендов важно все время иметь в виду их сущностный функциональный аспект, иметь четкое представление о том, какие цели при этом преследуются (осмысленно или латентно), какие социальные задачи для рассматриваемого сообщества являются наиболее актуальными, наиболее проблемными. Вопрос о том, какими способами сообщество решает эти задачи в тот или иной момент своей истории, является уже самостоятельным. Когда речь идет о прошлом, определение в этих вопросах сравнительно не сложно: какие функциональные задачи практически решались, те, видимо, и были наиболее актуальны. Цели деятельности аналитически реконструируются по ее наблюдаемым результатам. Когда же речь идет о социокультурной прогностике, наоборот, первостепенным является вопрос о ясном понимании целей, актуальности решения тех или иных задач. Наблюдаемых результатов в распоряжении исследователя еще нет.

В конце концов, культура — это лишь один из способов стимулирования людей к осуществлению социально полезной деятельности и конструктивному взаимодействию в ее процессе. Их стимулируют к этому политически — методом насилия или угрозы его применения. Стимулируют экономически — апелляцией к их материальным интересам. И стимулируют культурно — актуализацией психологической заинтересованности человека в участии в общем деле и пропагандой того морального удовлетворения, которое он при этом получит. Особенности культурной стимуляции заключаются в том, что таким образом обеспечивается добровольное и инициативное участие человека в деятельности.

Основная задача социокультурной постфутурологии видится в осмысленном изучении основных (наиболее эффективных) способов подобной культурной стимуляции к деятельности и взаимодействию в ту или иную эпоху, в изучении наиболее значимых тенденций динамики этих процессов и прогнозировании дальнейших возможных направлений их развития.

Еще один значимый аспект новых культурных исследований, на который хотелось бы обратить внимание, заключается в том, что они будут вестись в условиях, когда традиционные формы локальной культурной самобытности фактически утрачивают свой непосредственный жизнеобеспечивающий и социально регулятивный характер, т. е. становятся утилитарно не актуальными. А ведь именно традиционные формы культуры являются до сих пор одним из основных предметов культурологических исследований[16]. Ныне же локальная культурная самобытность начинает все больше и больше концентрироваться исключительно в своих карнавальных проявлениях, которые можно хорошо имитировать на сцене, эксплуатировать в функции «местной экзотики» для туристов, но эта самобытность уже практически утратила свой утилитарный прагматический характер. Разумеется, в первую очередь это касается народов, уже перешедших или переходящих на постиндустриальную стадию развития; но эта тенденция начинает быть заметной и во многих более традиционных обществах.

Культурология, сосредоточенная на проблемах локальной культурной самобытности, постепенно превращается в «карнавальную культурологию», шаг за шагом отрывающуюся от актуальных социальных реалий современности. Тем более, что основной наукой, изучающей традиционные формы культуры, является антропология (этнография), и культурология, не ведущая самостоятельных полевых исследований, соперничать с ней не в состоянии.

Но сейчас открывается новое направление исследований, ориентированных на феномен «новой культурной локализации» или, по крайней мере, на существенную перемену в таксономии культурных локусов. Новыми локусами культурологического изучения все больше и больше становятся непостоянные социальные группы, кратковременно возникающие на основе сиюминутного совпадения интересов или увлечений (болельщики на стадионе, зрители в кинозале, слушатели на концерте, посетители ресторана или туристической экскурсии и т. п.). Социальную значимость этих новых образований мы уже имели возможность увидеть в реальных проявлениях (события на Манежной площади в Москве зимой 2010 г., акции «синих ведерок», организующая роль Интернета в протестных акциях зимы 2011-2012 г. и т. п.). В изучении специфических культурных установок этих новых сугубо ситуативных социальных групп у культурологии нет соперников (социология изучает их в другом проблемном ракурсе). Все чаще и чаще единицей культурологического изучения становится отдельный человек в его конкретной социокультурной ситуации...

Вот так мы приходим к проблеме изучения деятельностного потенциала человека, определяемого его культурными ориентациями, особенностями его идентичности и т. п.

Быть или не быть? Стать гуманистом или террористом? Вот в чем вопрос...

[1] Статья подготовлена при финансовой поддержке гранта РГНФ 11-03-12027в «Социокультурное развитие: аналитика, прогностика». Ранняя версия статьи опубликована в кн.: Флиер 20 – 11.М.: Согласие, 2011.

[2] См., например: Кутырев постмодернизма: полионтизм как парадигма коэволюции рациональных субъектов деятельности и ментальных агентов коммуникации // Полигнозис. 3(32). 2008; илософия истории после постмодернизма. М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2010; Шапинская после постмодернизма // Культурологический журнал. 2010. №.1 Режим доступа: : http://www. cr-journal. ru/ и др.

[3] Это может быть сопоставлено с хорошо известной из литературы интеллектуальной функцией королевского шута или трикстера, которые в ироничной форме нередко высказывают гораздо более глубокие наблюдения за жизненной реальностью, нежели содержатся в глубокомысленных суждениях мудрецов.

[4] Здесь могут быть прослежены интересные корреляции со взглядами антропологов-конструктивистов. См.: оображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2001.

[5] См., например: ритязания культуры. Равенство и разнообразие в глобальную эпоху. М.: Логос, 2003.

[6] См., например: Мультикультурализм и этнокультурные процессы в меняющемся мире: Исследовательские подходы и интерпретации / Под ред. . М.: Аспект-пресс, 2003; Шапинская культур — взаимодействие людей (Контекст мультикультурализма) // Мир психологии. 2008. №1; Шапинская Другого в текстах культуры: политика репрезентации // Знание Понимание. Умение. 2009. № 3 и 4; Соловьева основания гражданского дискурса: национальность, транснациональность, мультикультурность // В поисках гражданского общества. Коллективная монография. Новгород: НовГУ (НовМИОН), 2008 и др.

[7] См.: Лем Ст. Сумма технологии. М.: Мир, 1968.

[8] Это очень хорошо описано в кн.: Руднев культуры XX в. М.: Аграф, 1997.

[9] толкновение цивилизаций. М.: АСТ, 2003. Хантингтон делал акцент на противостоянии христианского и исламского миров, но, думается, что проблема гораздо масштабней. На самом деле, речь идет о конфликте между традиционным и новационным типами мироустройства, о постепенном вытеснении всех традиционных культур с «социальной площадки» современности и их очень жестком сопротивлении. Христианско-исламский конфликт отражает только сегодняшнее состояние этой проблемы. Далее «восстание традиционалистов» может охватить и сам христианский мир.

[10] Например, некоторые научно-технические достижения третьей четверти XX века далее не получили активного развития. Среди них можно перечислить: отказ от развития сверхзвуковой пассажирской авиации, прекращение пилотируемых полетов на Луну, очень сдержанное развитие атомной энергетики и др. (см. об этом: Никонов от равенства и братства. Моральный кодекс строителя капитализма. М.: Изд-во НЦ ЭНАС, 2007.).

[11] В каком-то смысле ее предшественником можно рассматривать научно-футурологическое творчество Ст. Лема. См.: Лем Ст. Сумма технологии. М.: Мир, 1986 и М.: АСТ, 2004, а также: Лем Ст. Философия случая. М.: АСТ, 2005.

[12] См.: Флиер культурной эволюции // Обсерватория культуры. 2011. № 5.

[13] В эту характеристику не очень вписывается европейская Античность, которая и по многим иным параметрам является определенным исключением из типичных моделей протекания общечеловеческой культурной истории. Здесь не место подробно останавливаться на причинах этого.

[14] См.: Флиер культуры как смена доминантных типов идентичности // Флиер 20 – 11. М.: Согласие, 2011.

[15] См. об этом: Флиер как прогноз // Флиер 20 – 11. М.: Согласие, 2011.

[16] даже предлагал выделить в качестве специального направления культурологии «традициологию» (см.: Маркарян традиция и задача дифференциации ее общих и локальных проявлений. В кн.: Методологические проблемы этнических культур. Материалы симпозиума. Ереван, изд-во АН Арм. ССР: 1978; E. S. Markarian. Tradition as an Object of System Study // World Futures. 1992. Vol. 34. См. также Лурье этнология. М.: Аспект Пресс, 1997).