Что будет с Россией? (стр. 3 )

По оценке автора доклада, в регионах, обладающих значительными ресурсами для модернизации, живет четверть населения России, в аморфных “середняках” – почти две трети, а в слаборазвитых регионах – 10—15% (2, с. 218). “Срединная группа (регионов) постепенно отстает от лидеров” (2, с. 191). “Половина регионов имеет показатели душевых инвестиций менее 50% от среднего — по стране” (2, с. 196).

Во всем мире крупные города играют роль центров модернизации экономики и человеческого капитала. В России в городах миллионниках в 2006г. проживало 20% населения, и на них приходилось 24% инвестиций (2, с. 224), но, по оценке Зубаревич, они “задавлены существующей системой налогообложения, недостаточностью имеющихся у них полномочий… для инвестиций в человеческий капитал и инфраструктуру” (2, с. 260).

В докладе Зубаревич, как и у других участников круглого стола, значительное внимание уделяется зарубежному опыту модернизации, но акценты в части того, что из этого опыта следует воспринимать, чтобы обеспечить успешную модернизацию России у нее отличаются. Рассуждая о том, какова должна быть роль государства, чтобы сдвинуть с мертвой точки процесс модернизации, автор на первое место ставит совершенствование инвестиционного климата, притом, что основную роль должны играть частные капиталовложения (2, с. 258). Происходящее ухудшение инвестиционного климата в России увязывается с ростом налоговой нагрузки (2, с. 197). Автор отмечает, что “политика прямого субсидирования предприятий и отраслей… доказала свою неэффективность” (2, с. 249).

Со знаком минус автор оценивает тот факт, что “российское государство ведет себя как рыночный инвестор” (2, с. 197), ибо оно усугубляет существующий отраслевой и региональный дисбаланс инвестиций. В докладе содержится критика увлечения российским правительством административными методами управления экономикой без должного использования материальных стимулов. Отмечается низкая эффективность программ, “навязываемых сверху административными методами” (2, с. 246).

Попытки административного выделения конкретных отраслевых и региональных приоритетов автор считает бессмысленными даже в среднесрочной перспективе в условиях быстро меняющихся технологий (2, с. 262). Она предостерегает от риска осуществления государством “больших проектов” в виду его слабости и коррумпированности (там же).

В докладах других участников представлено иное видение роли государства в обновлении России на базе использования НТП и международного разделения труда.

, в отличие от , не считает бессмысленным, а, напротив, полагает главной задачей государства определение приоритетных направлений развития (1, с. 21). Более того, он полагает, что модернизация не может проходить в спокойных условиях, а требует мобилизации ресурсов на выбранных направлениях. Таким образом, задача видится не в создании благоприятных условий для предпринимательской и трудовой деятельности в обрабатывающей промышленности, а в усилении административного диктата над экономикой. Такого рода рекомендации вытекают из анализа весьма противоречивого опыта НИС. Как будто отечественного опыта недостаточно, чтобы предостеречь против мобилизационного характера модернизации.

В свое время большевики журили Петра Великого за варварские методы борьбы против варварства в XVIII веке, но умудрились не менее варварскими методами осуществлять индустриализацию в XX столетии, основательно подорвав жизненные силы российской нации. Нынешнее руководство России склонно все больше оглядываться на советский опыт администрирования экономики, поворачивая ее в сторону государственного капитализма. В качестве безусловного приоритета, по масштабам выделяемых бюджетных средств, вырисовывается задача восстановления могущества военно-промышленного комплекса. В этом контексте призывы экспертов к мобилизации могут быть восприняты властью. Но встает вопрос, насколько осуществим мобилизационный сценарий в России XXI веке, а в случае реализации, не будет ли иметь роковых последствий для судеб страны, в которой власти так долго приносили в жертву свой народ во имя светлого будущего.

Авторы доклада, посвященного социальному аспекту (контексту) модернизации (2, с. 5-100), (директор НИСП) и (д. э. н., директор научных программ НИСП) видят смысл не в социальной ориентации модернизации. Они утверждают, что её целью должно быть формировании “сильной в экономическом, политическом, военном, научном и иных отношениях страны.” (2, с. 7) Интересы развития нации, да и то в усеченном виде (рост благосостояния населения), занимают в их формулировке подчиненное (с предлогом при) место.

В заслугу авторам можно поставить их критическую оценку мобилизационного сценария. Упомянув, что “задача догоняющего развития… не сходит с повестки дня (России) со времен Петра Первого”, они находят общую черту у предпринимавшихся попыток: “Россия начинает модернизационные изменения в большинстве случаев по мобилизационному сценарию, затем следуют релаксация, застой, сворачивание” (2, с. 17).

В чем может заключаться мобилизационный сценарий для современной России следует из оценки Иноземцевым опыта быстрой индустриализации стран Азии, так называемых “тигров”. Первым условием модернизации он называет низкий уровень жизни, позволяющий экономить на оплате труда и обеспечивать высокую норму сбережений в ВВП, а в качестве меры сдерживания зарплаты предлагается иммиграция дешевой рабочей силы (1, с. 24—25, 31—32).

Автор, по-видимому, не замечает, что это условие в значительной мере осуществлено в современной России с нулевым результатом для модернизации. Норма сбережений в России существенно выше нормы вложений в основные фонды. Капитал убегает из страны. Да и зачем вкладываться в дорогую технику, когда есть дешёвая рабочая сила?

Важной особенностью начального этапа индустриализации, на опыт которого ссылается автор, был его экстенсивный характер. С 1950 по 1980 г. на Тайване среднегодовой темп прироста ВВП составил 9,4%, а соответствующий показатель прироста производительности труда – всего 2,6%. В Южной Корее аналогичная пара показателей была 10,3 и 1,2%, а в Сингапуре – 8,7 и 0,2%.

Основную часть прироста ВВП дало увеличение числа работников в промышленности. Оно происходило за счет притока рабочей силы из сельского хозяйства. Об этом свидетельствует рост доли тружеников в индустриальном секторе. Так, в промышленности на Тайване в 1952 г. было занято 17% рабочей силы, а в 1993 г. – уже 40 (1, с. 32).

Дешевизна рабочей силы в начальный период модернизации НИС, как отмечается в докладе Иноземцева, сделала их привлекательными для превращения в “сборочные цеха Запада” (1, с. 29). Низкие темпы прироста производительности труда были связаны с тем, что передовая техника, с помощью которой достигается сбережение труда и, соответственно, растет его производительность, стоит дорого, и ее выгодно применять при высокой стоимости рабочей силы. К такому выводу приходит , опираясь на опыт латиноамериканских модернизаций: “Деревня была своего рода резервуаром, который обеспечивал растущую промышленность и сферу услуг в городах дешевой рабочей силой, что, конечно же, не способствовало технологичному обновлению предприятий и внедрению новых принципов управления” (1, с. 104).

К вопросу о роли дешёвой рабочей силы Красильщиков вновь возвращается, подводя итоги модернизации Бразилии под эгидой авторитаризма в период с 1968 по 1975г. Тогда “осуществлялась технократическая идея, что научно-технические успехи экономики зависят в первую очередь от масштабов развития науки, технологических разработок и подготовки специалистов. Но, поскольку в избытке имелась дешевая рабочая сила, предпринимателям часто было выгоднее нанимать ее, чем внедрять научно-технические достижения” (1, с. 115).

В этом контексте примечательно утверждение в упомянутой статье в “Известиях”, что модернизация в России должна состоять “не в развитии собственного технологического сектора, а в создании механизма усвоения технологий нашей промышленностью”.[3] Далее весьма примечательно превращения формулы “механизма усвоения” в “механизм принуждения к инновациям”, для чего, по установке автора, необходимо “проявить волю к жесткому государственному регулированию”.[4]

Второе условие успеха модернизации, по Иноземцеву, является распределение государством ресурсов в пользу выбранных им направлений. Это автор называет моделью эффективного управления, считая ее альтернативой демократии (1, с. 46) в том смысле, что, по его мнению, демократия хороша после завершения процесса модернизации. Либеральная демократия в современной России, утверждает он: “не только зажимается властью, но и не востребована значительной частью населения” (1, с. 48). Автор ссылается на опыт Японии, у которой в конце 1990-х гг. на регулируемые государством отрасли приходилось 50,4% ВВП. В США эта доля равнялась 6,6%. В Южной Корее за десять лет промышленного бума с 1974 по 1984г. доля ВВП, производимого десятью крупнейшими южнокорейскими корпорациями, возросла с 15,1 до 67,4% (1, с. 26). Иначе говоря, распределение ресурсов в соответствии с избранными государством направлениями ведет к тому, что правительство назначает промышленных лидеров и выращивает из них монополистов.

Утрата эффективности государственного регулирования экономики на определенном этапе индустриализации, которую отмечает в своем докладе Иноземцев, опираясь на опыт азиатских стран (1, с. 33), а Красильщиков, — на опыт латиноамериканских лидеров индустриализации, - имеет одну общую черту: успехи заканчиваются, когда контроль над экономикой захватывают взращенные государством монополии.

Негативное влияние сырьевых монополий на экономическую политику в России уже отмечалось. Однако, в докладе “Государство и модернизация: механизмы интеграции” (2, с. 101—176) обосновывается целесообразность “административных монополий… по тем направлениям деятельности, по которым предполагается осуществление научного, технологичного, производственного прорыва” (2, с. 170). Авторами тезиса о полезности административных монополий выступили (д. э. н., профессор Российского государственного социального университета) и (д. э. н., директор Института социальной политики и социально-экономических программ).