……………

DONNERSETTER.

У Мишки-папиролога есть собака – ирландский сеттер по имени Горгий (это в честь философа такого древнегреческого). Сеттер это собака, задача которой загонять дичь, причём до полусмерти. Горгий – гиперсеттер, он в состоянии загнать до полусмерти даже хозяина. Ртуть – улитка в сравнении с ним. Когда мой колли пытается его догнать, он легко убегает, крутясь вокруг своей оси. Хотя у обычных собак оси не бывает, у Горгия она имеется. Только проходит она вне тела, поскольку он такой плоский, что ось в нём не помещается. Увидеть Горгия анфас из-за отсутствия толщины практически невозможно, сфокусировать взгляд на профиле тоже, поэтому воспринимается он как размытое тёмно-рыжее нечто типа небольшого торнадо. Я никогда не видел его спящим, и даже не уверен, что он спит лёжа на одном месте, и не имел возможности детально ознакомиться с его внешним обликом. Однако, до поры самоуверенно полагал, что знаю, как он выглядит. На самом же деле, в голове у меня сложился обобщённый образ Ирландского Сеттера, основанный на картинках и фотографиях из книжек. Самоуверенность же, как известно, качество нехорошее. В этом я имел возможность убедиться.
Позавчера Мишка сообщает, что решил съездить в гору за снегом – есть у нас одна гора, на которой иногда лежит один снег. Когда-то он был белый и пушистый, но те времена давно прошли и приходится довольствоваться тем, что есть. Так вот, Горгия Мишка с собой брать побоялся, дескать, после него снегу вообще не станет, и попросил меня выгулять пёсика в своё отсутствие. Я, разумеется, согласился. Только ты его за ухо веди, инструктирует Мишка, а то он сам знаешь какой. Ничего, говорю, у меня стаж. Езжай, говорю, спокойно. Мишка собрал семью и укатил. В положенный срок прихожу я за Горгием, беру его на поводок и веду в привычный садик. Мне никогда не приводилось пытаться удержать живую акулу за хвост, но предполагаю, что-то похожее я испытал во время этого недолгого перехода. Через пять минут такого гуляния мне срочно понадобилось вправить плечевой сустав и я решил спустить этого гада с поводка. Поначалу я умудрялся отслеживать его траекторию, но вскоре меня замутило и я на секунду прикрыл глаза. Открываю – и что же? На сетчатке ещё плавает рыжее пятно, а из поля зрения Горгий уже изчез. Ужас не охватил, но заполнил всего меня, туго распёр изнутри, лишив возможности функционировать все органы, кроме извилины, отвечающей за воображение. И за те секунды, пока включались мои аварийные системы, воображение понарисовало мне немало весёлых картинок, под которыми не побрезговал бы подписаться сам Брейгель. Дальнейшие мои действия описываются одним словом: метался. , как Гамлет, как ракета, выстреленная из ракетницы в закрытом помещении, как вся русская интеллигенция накануне революции. Я свистел, орал, завывал, взывал к небесам и прохожим. Тщетно. Обессилев, я задумался, доказав тем самым от противного народную мудрость «Сила есть, ума не надо». И подумал, что собака за это время могла уже прибежать к дому. Помчался в этом направлении и вдруг краем глаза зацепил знакомое рыжее завихрение. Рванулся за ним, оно же шарахнулось от меня, и началась увлекательная погоня. Если бы кто-то рассказал мне, что он догнал сеттера на воле, я бы рассмеялся ему в лицо. Однако, адреналин творит чудеса, и мне удалось загнать сукина сына в огороженное место и завязать горгиевым узлом. С маршем Энтузиастов в сердце я доволок упирающегося негодяя до дома, впихнул в лифт, довёз до 8-го этажа, затолкал в квартиру и запер на два оборота. Спустился на лифте вниз, перешёл через дорогу и… остолбенел не хуже лотовой жены – вдоль улицы прямо на меня нёсся Горгий. Не успев понять, что собака не могла вырваться из запертой квартиры, я механически хватаю его за развевающееся ухо и тащу в подъезд, на восьмой этаж, открываю дверь и испытываю по полной то, что мой друг-психиатр называет когнитивным диссонансом. Передо мной скачут два одинаковых сеттера, причём я с тихим ужасом осознаю, что не в состоянии отличить №1 от №2, не говоря уже о том, чтобы выделить из двух нужного. Присмотревшись повнимательней, я увидел, что некоторые различия всё же имеются. Но помочь это мне не могло никак. Не мог же я позвонить Мишке и начать расспросы об особых приметах его собаки. Был вариант оставить обоих, до прибытия хозяина, а там уж пускай выбирает, который из двух ему больше нравится. Но страшная мысль о том, что я спёр чужого пса, побуждала к более активным действиям. Пропустив поводок через оба ошейника – одинаковых, что самое поразительное, я кое как стал продвигаться к собачьему садику. Являя собой яркую иллюстрацию басни дедушки Крылова про птицу, членистоногое и рыбу, наше трио, тем не менее, продвигалось в верном направлении, ибо вектор равнодействующей задавал я. Стоит ли говорить, что эти твари делали мне натуральную скифскую размычку каждым столбом, встречавшимся на пути. К великому моему счастью хозяйку второго пса искать не пришлось – полная дама интеллигентного вида сновала, заламывая пухлые руки, по газончику и горестно восклицала время от времени: «Май! Май, где ты?!» Не знай я подоплёки ея поведения, решил бы, что тётенька исполняет древнедруидский обряд по экстренному прерыванию зимы. Она, конечно же, сумела после недолгой экзаминации опознать своего кобеля и, заключив его в пылкие объятия, поведала мне в подробностях, как выменяла этого чудесного чмок-чмок любимого чмок усипусипёсика, последнего из помёта такого сладкого чмок-чмок-чмок, на новый, очень хороший утюг у одной милой старушки. По дороге домой я думал о том, как хорошо всё закончилось, о том, как славно, что у меня колли, а ещё я думал, что милая старушка не продешевила. С утюгами гораздо спокойнее, ведь их можно иногда выключать.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

…

Мишкина дочка рассказывает про Красную Шапочку: "…Охотник вошёл и говорит: «Здравствуй, дружок!» И вспорол ему брюхо."
Миленько. Сразу вспомнились многочисленные итальянские картинки на тему «Падший ангел». Там всегда где-то внизу корячится этот самый падший, а над ним – трое стоячих, один из которых обязательно пялится на свой подъятый горе перст, будто им-то он бедолагу и сковырнул, как какой-нибудь дедушка Лю из фильма про Железный Палец. И у всех троих вот именно такое выражение на ликах – «Здравствуй, дружок!» И хрясь в ухо!
А мораль там всегда такая: “Qui bene amat, bene castigat” (Для таких же грамотных, как я: Кто крепко любит, крепко наказует.) Это, конечно Мишка-папиролог сказал. А я как эту «квибенемать» услышал, так сразу понял, почему католичество на Руси не прижилось. Никогда до конца не дослушаем. Сразу в ухо.

…

папиролог Шнеерзон

- Она ведёт себя, как... Как звали эту Машу из "Войны и мира"?
- Наташа Ростова?
- Вот именно.

…

папиролог в штанах

Папиролог Шнеерзон отправился с супругой покупать себе штаны. На центральной торговой магистрали города, кишащей продавцами и покупателями, он обнаружил, как ему показалось, портки своей мечты. Хозяин лавки - грузин, некогда не знавший русского языка, но успевший о том забыть - стал всячески расхваливать приглянувшийся чете Шнеерзонов товар, нещадно при том эксплуатируя Великий и Могучий. Когда смущённый вдвое больше обычного папиролог вышел из примерочной кабинки, грузин закатил глаза в восторге и заорал на всю улицу, обращаясь к жене несчастного: "Жэнщина! Ти пасматри, как на нём стаит!" Потом, почувствовав, что сказал что-то не то, поправился: "У него!"

…

О лиризме физиков.

Друг Мишка-папиролог любит помечтать. О том, чтобы открыть своё дело: блины с лотка продавать или вазочки на римский манер расписывать. А потом, обогатившись достаточно, стать землевладельцем и аграрием. Оно и понятно – археолога всегда к земле тянет. И вот мечтает Мишка о том, что живёт он на хуторе с видом на озеро, в хлевах его – тучный скот, в погребах – мочёные яблоки, солёные огурцы и прочие деликатесы в избытке. Зима. Сверчок, понятно, трындит за печкой. Жена половички вяжет, быт украшает. А сам Мишка уже расшифрованные папирусы на полоски распускает и плетёт из них лапти и туески. На ярмарке торговать чтоб. А как утомится – вот они, Аристофан с Эсхилом, на полочке в красном углу. Лепота одним словом. Только Мишка – законченный лирик, и не видать ему этого блаженства, как своих ушей. Быть ему профессором и глотать пыль бумажную по гроб жизни. То ли дело физики. У них что ни слово – то эксперимент. Поэтому хорошо, когда в мирных целях.
Приезжает тут к Мишке старинный друг – физик-теоретик, зовут, скажем, Сашей, второй пост-докторат в Технионе нынче делает. А первый был во Франции. И вот рассказывает Саша, как, путешествуя по этой замечательной в культурном и гастрономическом планах стране, он посетил деревеньку с говорящим названием Рокфор. Поначалу, конечно, запахом ему все мысленные эксперименты из головы вышибло, а потом он пообвыкся, и мысли его на буколический лад перестроились. Точно, как у Мишки. Стоит вот он у забора одной фермы, наблюдает за тем, как дюжий французский пейзанин с бородой и трубочкой, в грубом свитере и грубых же башмаках, своими мозолистыми руками лопатит родной чернозём, и в душе у него умиление с завистью толкаются. Долго он так стоял и смотрел. И досмотрелся до того, что словил дурную болезнь французскую – дежа вю называется. Чудится Саше, что знакома ему эта приятная, хотя и грубая вилланская физиономия. И чем меньше расстояние, тем сильнее ощущение. А крестянин его заметил, улыбнулся, как старому знакомцу, и говорит на чистом русском диалекте: «Только ни слова о физике, Саша». Тут-то Саша и вспомнил, где он видел это милое, хотя и грубоватое, лицо. Это ж Сеня! В Институте Вайцмана вместе мастерат делали. Сеня докторскую защитил и понял, что его от науки тошнит. И подался в батраки, за стол и кров. На физическую работу.
Саша говорит, что недавно этот товарищ, устав от сельхозработ, поваром устроился в самом Париже. А ведь раньше и хлеб-то нарезать ровно не умел. Вот как оно, у физиков, когда им захочется лирики.

Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4