Папиролог Шнеерзон вернулся из Милана (стр. 1 )

Папиролог Шнеерзон вернулся из Милана.

Папиролог (для таких же грамотных, как я) – это человек, убивающий время жизни на расшифровку папирусов. Мишка их читает на древнегреческом. Что само по себе многое о нём говорит. Выглядит он соответственно: около десяти пядей во лбу, длинноватые власы, бородка, слегка расфокусированный взгляд и оттого некоторая нездешнесть выражения лица. Раскольников подавшийся в анархисты да и только. Не поймёшь, то ли у него топор под мышкой, то ли бонба в кармане. В глазах любого правоохранителя, от полицмейстера до бдящего в супермаркете, выглядит крайне подозрительно. Как и положено всякому учёному, он обладает некоторыми трудно объяснимыми странностями. Например: однажды жена послала его в магазин и в частности наказала ему купить яиц. Всё он и принёс. Кроме яиц. На вопрос «почему?» дать вразумительный ответ затруднился, сказал лишь, что не смог себя заставить. Интеллигент, одним словом.
И вот этот самый Мишка, решительно покончив с многопудовой докторской диссертацией, стал искать благодарных потребителей этого высокопробного материала. Нашлись они, как миленькие, правда не в родном, а в миланском университете, (это где-то в Италии), и пригласили Мишку к себе аж на три недели и даже пообещали отвалить кучку евров за шесть лекций. Собрался наш папиролог быстренько, одной библиографии набрал килограммов шесть-семь, вот только ложку с вилкой забыл захватить, и прочие мелочи. Прибыл в аэропорт за шесть часов до отлёта (боялся опоздать) и чудненько скоротал время за чтением древнегреческого разговорника. В самолёте пообедал хорошо, только постеснялся попросить спиртное, хотя хотелось. По прибытии на место он должен был позвонить в университет, чтобы за ним кто-то приехал. Однако не смог себя заставить побеспокоить занятых людей и добрался общественным транспортом. В Милане он бывал дотоле дважды, засим гостиницу отыскал почти быстро. Портье, назвавшему его доктором, он доходчиво объяснил, что не может претендовать на сие высокое звание, ибо диссертация его находится в фазе первоначального рассмотрения. После десятиминутной лекции портье изменился в цвете лица и стал величать Мишку профессором. Отчаявшись установить взаимопонимание с персоналом новоявленный профессор двинулся в направлении номера. Откуда ни возмись на него наскочил какой-то подлёт в униформе и стал вынимать из рук нехитрые пожитки. Но не тут-то было! Мишка в два счёта доказал своё физическое превосходство и поклажу отстоял. Заперев её в номере, отправился на поиски собственно университета. Учебное сие заведение находится в готическом краснокирпичном двухэтажном здании, в прошлом больницы, расчитанной на 60 тысяч человек – видимо, миланские болельщики искони в таком деле уважали массовость. По случаю рождественских каникул храм науки был пуст, но одну открытую дверь Мишка всё же обнаружил и вовнутрь проник. Однако, в объяснительной как добраться записке было сказано, что кафедра папирологии находится на четвёртом этаже, а здание хоть и по-готически высокое, но двухэтажное. За полчаса блужданий по пустынным коридорам загадка эта Мишке разъяснилась: внутри этажей было-таки четыре! За последующий час наш искатель окончательно утратил ориентацию, ознакомился со всеми тупичками, влился в тёплый коллектив местных призраков и уже было созрел воспользоваться услугами мобильной связи, но счастливый случай привёл его к вожделенной двери. Обрадованный тем, что никого затруднять не пришлось, с боевым кличем «Я – Шнеерзон!» Михаил шагнул в объятия коллег, которые уже не чаяли дождаться его звонка из аэропорта. После непринуждённой четырёхчасовой беседы на насущные папирологические темы доктор, (а по итальянским понятиям раз диссертацию написал, значит, доктор, чего мелочиться-то?) отбыл в свой странноприимный дом. Где и забылся сном.
На мой вопрос, а что он ел в этот день, Мишка долго морщил свой недюжинный лоб, пока не вспомнил: «Я с собой что-то из дома взял!» «Бутерброды?» - спрашиваю. «Нет, - говорит, - эти, как их, финики, вот!». И тут выяснилось, что вполне успешная с точки зрения папирологии составляющая Мишкиного вояжа меркнет и блекнет в сравнении с составляющей гастрономической. Второй день выдался пустым по причине всё тех же каникул, и Шнеерзон провёл его в поисках продуктового магазина, а поскольку гостиница находилась в историческом центре, поиски увенчались успехом лишь на исходе дня. Но тут оголодавший на финиковой диете учёный оказался перед непосильной задачей выбора. Тот, кто бывал в итальянских супермаркетах, поймёт, почему. После часа, или около того, блужданий вдоль полок с едой, вызвав все возможные подозрения, Мишка повернул было к выходу, но смог в последний момент заставить себя что-то купить, поскольку не купить ничего было тоже неудобно. Выбрав из двух зол меньшее, Мишка метнул в корзину: двухсотпятидесятиграммовую баночку мёда, кусок пармезана и банку консервированных бобов. Расплатился, чем вызвал ещё большие подозрения, и ринулся в номер трапезничать. Вот здесь-то и пригодилась бы ложка, забытая дома, однако археологи – народ находчивый. Купив в автомате два каппучино, Шнеерзон стал обладателем двух деревянных палочек, коими и орудовал в тот вечер, а также на следующий день. Что-то подсказывало ему, что в гостинице должна быть столовая, однако, спрашивать было неловко. Замечу, что к языковому барьеру Мишкины затруднения отношения не имеют. Он читал свои лекции по-английски, плюс к оному владеет навыками разговора на трёх живых, двух мёртвых и одном полумёртвом языках. Нет, тут было нечто гораздо более глубинное. Но об этом после. Итак, на четвёртый день голод выгнал сохатого из берлоги, и он, проследив за официантом, добрался до кантины. Где сытно пообедал, а затем облизал пластиковую ложку и сунул в карман пиджака. Быт понемногу налаживался. Но коварная судьба нанесла успокоившемуся было Мишке неожиданный пендель – на пятый день его переселили из университетской гостиницы для пришлых учёных в трёх-четырёхзвёздочную. «Слава Богу, что не в пяти!» - восклицает он. – «Там бы я просто умер». Чувствуя себя самозванцем, Мишка попытался проникнуть в эту роскошь как можно более незаметно, однако обслуга была на-чеку, и ему вновь пришлось схлестнуться врукопашную с портером, которого он одолел, разумеется, как мальчишку. Извиняясь и расшаркиваясь, Михаил допятился до лифта. Вслед ему прокричали, чтобы он с вечера написал на табличке, какой завтрак хочет получить, а поутру позвонил на кухню. Он смог заставить себя написать одно слово – «кофе», после чего забылся сном. Пробудившись, ощутил голод, однако, заставить себя позвонить по телефону не смог. Поэтому решил как бы невзначай прогуляться до кухни и получить там чаямый кофей. Проследив традиционно за официантом, Мишка шмыгнул следом в раскрытую дверь кухни и небрежным тоном попросил кофе. Озадаченный, но хорошо вышколенный, человек тут же прискакал с подносом. Окрылённый своими успехами в области единоборств с обслуживающим персоналом Мишка легко победил и этого, вырвал из рук подносик и помчался в логово завтракать. При этом он испытывал ужасное чувство вины перед ошалелым сервом, который тем временем уже получал серьёзный нагоняй от метрдотеля. Посему на следующее утро Шнеерзон сумел заставить себя позвонить на кухню. Но когда дверь за официантом затворилась, он с ужасом понял, что не сказал тому спасибо. С гримасой, отражавшей всю гамму переживаний – от глубокой признательности к замечательному человеку до отвращения к самому себе, Мишка рванулся за официантом по коридору. Тот, будучи, по всей вероятности, наслышан о неспокойном постояльце, припустил рысцой, переходящей в галоп. Пока они бегут, замечу, что в спокойном состоянии Михаил похож на птицу, (за что и люблю), в минуты же священного горенья и азарта он смахивает на взбесившуюся птицу, какая не снилась даже Хичкоку. Что уж говорить о бедном макароннике, который кроме Феллини с Пазолини ничего не знает? Вот официант, опережая своего гонителя на два корпуса достигает заветной цели, дрожащей рукой тычет магнитной карточкой в щёлку, умудряется открыть дверь и даже юркнуть в неё, но мишкин башмак вклинивается в просвет, а хищная когтистая длань вонзается в плечо жертвы. Обезумевший от ужаса, но как-никак потомок древних римлян решается встретить смерть лицом к лицу, оборачивается, и тут торжествующий, как одноименный архангел, Михаил вцепляется в его руку и, сжимая её, словно рукоять меча, орёт ему в ухо волшебное итальянское слово. Затем, оставив беднягу агонизировать на пороге, пускается в обратный путь, радостно курлыча и распушивая перья. Вежливость – великая сила.
На следующий день у Мишки началась увлекательнейшая работа в лаборатории, посему сложный вопрос питания как-то утратил остроту. Он припоминает, что были какие-то сосиски, штук двенадцать, кои он поглощал, естественно сырьём, а ещё сыр и спасительные финики (три из которых благополучно вернулись с ним на родину). Тактичные итальянцы, обратив внимание на необстоятельное отношение коллеги к еде, начали водить его в кафе. Но он отказывался заказывать что-либо, и его кормили практически насильно. Постепенно стеснительнкая птица смирилась с необходимостью угощаться и стала принимать пищу из рук. Следующим этапом приручения явился ресторан, куда его затащили разве что не на аркане и то с четвёртого раза. Аборигены, горестно признавая несовершенство местной кулинарии, умоляли его тем не менее попробовать хотя бы самые оригинальные блюда. Но Мишка неизменно заказывал макароны. «Вы так их любите?» – поражались итальянцы. «Да, с детства.» - врал он. Но однажды его всё же убедили заказать самое-пресамое фирменное блюдо – Миланскую Котлету. Уже зная, что пять евро – это не та сумма, из-за которой стоит рефлексировать, Мишка сумел заставить себя произвести заказ. Но, увидав на тарелке обычный куриный шницель в панировочных сухарях и с помидором сверху, понял, что напрягаться не стоило. Как бы то ни было, но к концу третьей недели Шнеерзон настолько пообвыкся в новой среде обитания, что даже перестал шарахаться, когда к нему обращались: «Сэр». А в последний, выходной, день он, ощутив внезапно голод, даже сравнительно легко зашёл в Макдоналдс и съел там столько гамбургеров, что сам поразился – целых три. В общем, жизнь ласкала папиролога, а он понемногу учился подставлять спинку и шейку. Правда, тоска по жене и детям, обуявшая его на третий день пребывания на чужбине, сложившись с обычными для него фобиями, привела к усилению последних просто-таки до какого-то кафкианского уровня. Он боялся не попасть домой, поэтому каждый день осведомлялся, не намечаются ли забастовки по случаю 80-летия со дня смерти Ильича или что-нибудь в таком роде. Каждый день он проверял, ходит ли ещё автобус в аэропорт. Каждый день он искал на карте аэропорт, и один раз, не найдя, чуть не поседел от ужаса. Но легкомысленные итальянцы так хорошо умели развеивать его страхи, что он почти перестал бояться. Но на всякий случай в день отлёта ушёл из гостиницы затемно, метнувшись, как от выстрела, от последнего «арривидерчи» ночного портье, ибо не до конца верил, что всё оплачено, и что никто не схватит его за воротник. Переживая из-за возможных перебоев с транспортом, он добрёл за каких-то два часа до центральной автобусной станции, выбросив по дороге не без сожаления три-пять килограммов отчитанных лекций. Два часа подождал первого автобуса, четыре часа выбирал джин в дьюти-фри и даже купил. Два, потому что выбрать было очень сложно. И полетел, наконец, домой. И вот в самолёте он вдруг так остро почувствовал себя настоящим сэром, что даже не подивился лёгкости, с которой решился заставить себя с достоинством кивнуть, когда ему предложат к обеду спиртное. Но спиртного ему не предложили, а попросить было всё же как-то неудобно…
P. S. «Сколько же ты потратил на еду за три недели?» – спросил я. – «Сорок пять евро.» – скромно ответил Мишка. И мне стало стыдно."
P. P.S. Всё вышеизложенное записано со слов моего друга, и публикуется с его любезного разрешения. Я лишь на всякий случай изменил фамилию. Что самое занятное в этой истории, так это то, что Мишка – совершенно не псих. Он бы и сам написал и не хуже, только по доброте душевной уступил мне это удовольствие. А вот его собственное объяснение всему: «В социальном отношении мы все руководствуемся аксиомами. В момент, когда нужных аксиом под рукой не оказывается, мы начинаем изобретать теоремы, а потом принимаемся их доказывать.» Сильно сказано, а?