Сабине Дённингхаус (Базель). “Прямая” ли научная коммуникация?

Сабине Дённингхаус (Базель). “Прямая” ли научная коммуникация?

По определению , непрямой является коммуникация, “в которой по­ни­­мание высказывания включает смыслы, не содержащиеся в собственно вы­ска­зы­­ва­нии” [Дементьев 2000: 4]. Непрямая коммуникация “требует дополнительных ин­­тер­­пре­тативных усилий со стороны адресата, будучи несводимо к простому узна­ва­­нию (идентификации) знака” [там же]. Основной ее чертой является импли­цит­ность пере­даваемой информации. Являясь “результатом речевой деятельности”, “им­пли­цит­ная информация пони­мается с нестопроцентной надежностью” и не­одно­знач­ностью [Бори­сова, Мар­темья­нов 1999: 13].

В научной коммуникации, особенно письменной (статьи в научных журналах и сборниках, монографиях и подобные научные тексты, пожалуй, за исключением рецензий), мы такую “непрямоту” не ожидаем. Научные тексты слу­жат особым целям, в первую очередь для передачи научно-реле­вант­ной информации. Кроме этого, научные тексты должны быть убедительными для своих реципиентов. Для достижения этих целей автор научной работы использует особый репертуар языковых средств и ком­му­ни­ка­тивных стратегий речи. В английском языке для описания данного явления ис­поль­зуется термин “hedging” [ср. напр. Markkanen, Schrцder 1997]. К этим языковым средствам принадлежат описываемые Г. Лакоффом “hedges” [ср. Lakoff 1973], как и некоторые другие, которые мы можем при­числить к более обширной, но до настоящего времени менее из­вест­ной в линг­ви­стике категории “shields” (англ.).

Как переводный эквивалент к английскому обозначению “hedges” и [2001: 166] в своем англо-русском словаре по лингвистике и семио­­тике дают термин-понятие “ограничитель”, а также метафорическое на­з­­ва­ние “загородка”. Составители словаря определяют ограничители и “загородки” как “лексическ[ие] единиц[ы], размывающ[ие] границы экстенционального мно­жест­­ва языкового выражения и тем самым ограничивающ[ие] ответственность говоря­щего за сказанное” [Баранов, Добровольский 2001: 166]. Кроме того, к ним “от­носятся некоторые типы вводных слов, а также наречия степени типа почти, немного, слегка и др.” [там же].

В несколько расширенном понимании, языковые средства, используемые для “hedging”, кроме классических “hedges” включают различные формы не­прямых речевых актов [ср. напр. Matthews 1997: 160] и “shields”. Термин “shields” впервые используется в статье по прикладной лингвистике [Prince, Frader, Bosk 1982], авторы которой исследуют устную речь врачей в реанимационной палате, а именно — способы выражения неуверенности языковыми средствами.

“Классические” “hedges”, выделенные и описанные самим Г. Лакоффом, однако до сих пор еще не получившие единообразного определения в лингвистике, формируют один класс языковых средств “hedging”. Второй класс — это лексико-грамматические и син­так­си­ческие средства выражения модальности, например, конструкции типа (нам) кажется, что...; трудно сказать...; по моему/нашему мнению... и т. д.

Hedges человек использует как в устной, так и в письменной коммуникации (не только в научном стиле), чтобы придать своим высказываниям бульшую степень неточности и неопределенности (ср. напр. На площади собралось около 200 людей. Его рюкзак был немного тяжелее. Она была довольно красивая девушка, и т. п.).

Термин “shields” может быть переведен на русский язык как “щиты”. Далее мы будем пользоваться именно русским эквивалентом. “Щиты”, наряду с вышеперечисленными средствами, выполняют и другие функции: они служат для убеждения реципиентов текста и оказывают особое влияние на его мнение о содержании высказанного в тексте (пропозиция) и об авторе. К “щитам” можно причислить авторское множественное число, различные вербальные техники безличного выражения (деперсонализация) и средства, при помощи которых автор научного текста приписывает ответственность за содержание высказывания другому человеку, т. е. другому автору/авторам.

Особый вид “щитов” имплицитно маркирует авторское “я”, которое, в соответствии с русской стилистической традицией (примерно с конца 20-х гг. ХХ в.), обычно отодвигается на задний план [см. исторический экскурс о становлении неличной манеры из­ло­же­ния и отказа от “ячества” в работе 1977: 127-138; ср. также Кожина 1972: 251-266]. Экспли­цит­ное выражение авторского “я” в русскоязычных научных текстах долгое время было не принято (почти табу), однако в последнее время нормы письменного академического дискурса (как и дискурса в целом) постепенно становятся менее строгими. Прямое выражение автор­ского “я”, как и прямая референция, все чаще появляется в различных научных текстах. Тем самым, русская традиция написания научных текстов по­сте­пенно приближается к старым нормам и все больше, по нашему мнению, заменяется англо-американской традицией, где намного чаще встречается прямое выражение авторского “я”.

Несмотря на эти изменения норм научного дискурса, научные тексты полны вышеназванных “щитов”. Использованием этих “щитов” автор научного текста непрямым образом выражает свое отношение к пропозиции, т. е. к содержанию своего вы­ска­зы­ва­ния. При этом “щиты” являются средством выражения категории “эпистемическая мо­даль­­ность”. Данная функция описывается в рамках исследования стратегий веж­ли­вости, способов уменьшения степени воздейственности высказываний, скромности и других стратегий, которые используются говорящим или пишущим для “сохранения лица”, для уменьшения ответственности, во избежание конфликтов и т. п. [ср. напр. в последнее время Иmejrkovб 1996а; 1996б; 1997; Daneљ 1997; 2000; Hoffmannovб 1997; Hyland 1998; Meyer 1997; Myers 1989].

Различные способы использования “hedging”, то есть ограничителей (hedges) и “щитов”, отражают социальное отношение между автором научного текста (говорящим или производителем высказывания) и реципиентом/-ами текста. Поэтому форма и степень моделирования любого текста с помощью ограничителей и “загородок” также зависит от возраста автора научного текста, от его индивидуального стиля, от вида научного текста и от рас­поло­жения отдельного высказывания в научном тексте. Из-за этих, а может быть, и других, не указанных здесь причин у нас нет возможности абсолютно точно опре­делить все функции вербального поведения “hedging”, а только установить некото­рые общие тенденции к “непрямоте” в научной коммуникации в целом и в пись­менном академическом дискурсе в частности.

Так, читая русскоязычный научный текст, допустим, статью в лингвистическом журнале, мы довольно часто встречаем языковые средства, с помощью которых авторское “я” скрывается за формами глагола 1-го лица мн. числа, так наз. Pluralis modestiae (ср. напр. Мы вводим гипотезу...; Скажем только...; Мы снова опускаем случай...; Мы могли бы привести многие примеры; Заметим, что...; ср. [Кожина 1972: 255]). В этих формах авторское “я” выражается менее эксплицитно и менее явно, чем в формах 1-го лица ед. числа, как, на­при­мер: По-моему...; В настоящей статье я хочу рассмотреть вопрос... и т. п.

Автор выражает свое “я” более имплицитно, прибегая к помощи неличных син­так­сических конструкций (как напр. как указывалось...; Введение представляется оправданным; Описание предлагается с позиции...). В тех высказываниях, где авторское “я” выражается имплицитно, т. е. непрямо, четко отражается риторический характер письменных научных текстов. В них коммуникативные стратегии используются, несомненно, сознательно и преднамеренно.

Формы 1-го лица мн. числа служат для того, чтобы создать впечатление непрямого участия автора научного текста в речевом действии. Они могут вы­ра­жать “как бы «мы совокупности», особо активного привлечения аудитории (слу­ша­теля, читателя) к сообщаемому для выражения совместности речи-мысли” [Ко­жи­на 1972: 255] (Я и читатели, мы с вами).

Безличные син­так­си­ческие конструкции служат для того, чтобы создать впечатление, как будто никакой агенс не принимал участие в осуществлении речевого акта. Тем самым, реципиенту научного текста не представляется возможность де­лать выводы о том, кто именно отвечает за пропозициональное содержание вы­ска­зывания или за исполнение речевого действия. Таким образом, суждению (автора научного текста) придан характер объективной истины. В обоих случаях автор “прячется” за данными формами, скрывая свое личное, субъективное отношение к фактам. Возможно, благодаря непрямым средствам персональной референции он “скрывает” целую группу коллег, мнение которых он раз­деляет.

Материалом данного исследования послужили научные тексты жанра “научная статья в журнале” по лингвистике, опубликованные в 2002 году1. Таким образом, данная работа вносит некоторый вклад в исследование современного русского языка науки, а также сравнительное языкознание (о выражении авторского “я” в чешском письменном лин­гви­сти­ческом дискурсе см. в [Dцnninghaus 2002]).

В каком смысле авторское множественное число является “щитом” (shield)?

Согласно русской стилистической традиции последних нескольких десятилетий, научные тексты писались в без­личной форме или автор использовал формы 1-го лица мн. числа. В результате политических и социокультурных из­ме­не­ний (за последние десять-пятнадцать лет) сильно изменилась языко­вая норма в целом [см. напр. Земская 2000], происходят определенные изме­не­ния и в языке науки. Все чаще в научных текстах мы встречаем эксплицитно выраженное авторское “я” (форма 1-го лица ед. числа); ср., напр., статью в журнале “Вопросы языкознания” [2002: 25-41]. Сегодня никого уже не удивляет довольно частое прямое указание на “я”. В то же время, нас удивляет то, что автор вышеуказанной статьи все-таки еще использует “старое”, характерное для русского научного стиля выражение — автор, выступающее в функции авто­рефе­рен­ции, ср. Эта точка зрения вполне разделяется автором настоящей статьи. Почему автор здесь не воспользуется прямой формой “я”, т. е. ... разделяется мной? Мы, естественно, не можем ответить на этот вопрос, но можем предположить, что это или рефлекс старой привычки, или осознанное употребление формулировки автор, как знак скромности автора научной статьи.

Знаком скромности является и использование авторами научных текстов форм 1-го лица мн. числа типа отметим, что... (25); Приведем примеры на... (26); Важное... дополнение находим и в... (31); ... мы не можем пройти мими и той идеи, что... (28); Например, посмотрим... (30); Постараемся привести пример... (37); ... речь в этой нашей работе идет о... (26); ... интересный для нашей задачи... (27); перевод не говорит нам о... (39); ... мы хотели бы все-таки отметить, что... (43); ... лишино для нас смысла, а потому, добавим, ... (44); ... как мы уже отмечали... (45); ... мы исходили из того, что... (46); Вот почему мы попытались взглянуть на этот мир сквозь призму словообразования... (46); Рассмотрим... (ВМУ 81); Один из семантических типов интересующих нас... (ВМУ 82) и т. п.

Однако, как в вышеназванных, так и в дальнейших подобных случаях, мы, как и читатели, не всегда в состоянии точно определить, является ли отдельная форма 1-го лица мн. числа выражением скромности, т. е. множественным числом, которое исключает компонент “я”, или формой выражения, с помощью которой автор научного текста включает в речевое действие самого себя (компонент “я” + неопределенный по количеству компонент “не-я”).

Складывается впечатление, что использование формы 1-го лица мн. числа имеет коммуникативно-стратегическую функцию. Что здесь означает мы, наш и т. п., т. е. кого конкретно подразумевает форма 1-го лица мн. числа? Мы не можем определить, включает ли 1-ое лицо мн. числа собеседника/-ов или других вторых, третьих и т. д. лиц. Не всегда у нас есть возможность выявить по контексту и исходя из наших знаний, имеем ли мы дело с инклюзивным 1-ым лицом мн. числа (“я + вы”, “я + они” или “я + вы + они”) или с эксклюзивным (“я”) (ср. несколько иное понимание инклюзивной и эксклю­зив­ной форм в работе [Бенвенист 1998: 267]). Значение таких форм — широкое, т. к. второй компонент “совокупного субъекта” (“не-я”) оказывается семантически не­опре­делен [Норман 2002: 220]. Эту семантическую неопределенность для межсубъек­тной манипуляции используют не только писатели, как показывает на ряде примеров из русской литературы , но и политики, идеологи, а также, как доказывает анализ научных текстов, ученые в письменном академическом дискурсе. С помощью множественного числа в письменных научных текстах (как и, вероятно, в устном дискурсе) объединяются авторское “я” и один, два или больше ре­пре­зен­тан­тов компонента “не-я”, к которому также принадлежат возможные реципиенты (чи­та­те­ли) текста. Этим способом реципиенту (читателю) внушается, будто не только автор научного текста несет от­ветст­вен­ность за содержание высказывания. Тем самым, возможные ре­пре­зен­тан­ты кате­гории “не-я” ин­те­гри­руются в ход аргументации автора, а само “я” автора (по видимости) отходит на задний план. Таким образом повышаются правдоподобность и степень воздейст­вен­ности подобных научных высказываний.

Интерпретировать компонент “не-я”, когда научная статья написана двумя или несколькими авторами, оказывается еще сложнее. В таких случаях форма 1-го лица мн. числа может быть просто выражением “совокупного субъекта двух или больше авторов”, т. е. чисто грамматической формой. Поскольку гра­ни­цы семантического пространства “совокупного субъекта” являются неточными и не­опре­де­ленными, часто бывает сложно определить, является ли форма мно­жест­вен­ного числа а) грамматически нужной формой, б) эксклюзивной или в) инклюзивной формой, в которую включен неопределенный и неточный компонент “не-я”. В боль­шинст­ве таких случаев только по контексту возможно опре­де­лить прагматическое значение формы 1-го лица мн. числа. Во всяком случае, здесь мы имеем дело с явлением непрямоты письменного научного дискурса.

К проявлениям такой непрямоты также относятся различные речевые техники и стратегии, благодаря которым письменные научные тексты становятся внешне без­лич­ными. На самом деле, в них непрямо, т. е. имплицитно, выражается субъективное мне­ние, отношение автора научного текста. Таким образом, можно считать эти техники ком­по­нентами категории эпистемической модальности. Для уяснения приведем несколько примеров: Как можно предположить, она [скрытая память — С. Д.] существует в несколькиж вариантах (25); Строго говоря, можно говорить и об... (26); Другим обязательным для... феноменом может быть признана “наивная” ... реакция носителя языка... (26); Обобщая, можно сказать, что... (27); Вариантом того же можно считать... (28); ... подкреплением... можно считать... (30); ... даже на этом... примере можно видеть, что... (39); ... подводя итоги можно сказать, что... в статье затронуты... (39); Можно также признаться в том, что... (40); Как реализацию это личностного идеала можно рассматривать... (56); Подобные ошибки можно квалифицировать как ошибки развития личности... (ВМУ, 108) и т. п.

Эти безличные модальные конструкции выступают в функции “щитов”. Они используются в тех частях научного текста, в которых автор высказывает свое собственное мнение, свое субъективное отношение к предмету речи, объясняет эмпирические результаты и каузальные связи или старается подвести итоги некоторого научного исследования. С помощью модальных конструкций типа можно + глагол в ин­фи­ни­тиве автор научного текста маркирует свою не­уве­ренность (мож­но считать, что..., но мы не обязаны это делать, потому что нет достаточных научных оснований, нет уверенности в результатах исследования). Высказывание, сфор­мули­ро­ванное с помощью можно + глагол в инфинитиве, кажется менее категоричным. Его степень воздейственности ослаблена. Такая конструкция сигнализирует, что воз­можны сомнения. При помощи безличной формы автор научного текста как субъект дистанцируется от собственного текста. Таким образом, отмеченная не­уве­рен­ность перемещается с авторского “я” на неопределенную сово­купность субъектов. Этим автор научного текста уменьшает меру личной ответственности за сказанное и избегает возможной критики и возможных отрицательных по­следст­вий (санкций) со стороны читателя текста, т. е. других ученых. Формой непрямой коммуникации вышеуказанные конструкции являются потому, что за ними скрывается компонент “я”. На самом деле, автор подразумевает: “По моему мнению [мнению самого автора научного текста], ...”.

Однако в безличной форме можно + инфинитив содержится и неопределенный компонент “не-я”. Этот имплицитный компонент исполъзуется для того, чтобы внушать читателю научного текста, будто не только один человек (ученый или исследователь) делает некоторый вывод или подводит некоторые итоги, а целая группа ученых и исследователей, которые принадлежат к компоненту “не-я”. Таким образом, высказывание становится более правдоподобным, за­слу­жи­ваю­щим доверия. Один исследователь или ученый может ошибаться, но менее вероятно, что оши­бается целая группа (даже неопределенная).

Таким образом, такие безличные конструкции имеют риторически-стратегический и непрямой характер. Особенно ярко это видно в высказываниях типа Можно с осторожностью высказать предположение о том, что... (40), где автор эксплицитно подчеркивает свою неуверенность с помощью добавления выражений с осторожностью и предположение. Таким образом, удваиваются выражение неуверенности авторского “я” и непрямота вы­ска­зы­вания.

Подобно безличным модальным конструкциям с можно + глагол в инфинитиве, используются высказывания, содержащие слово возможно; ср. например: Это значит, что в диапазоне употребления Я есть устоявшиеся семантические универсалии, требующие обязательного воплощения, и грамматикализованные — возможно, в каждом языке индивидуально — поверхностно-синтаксические комбинации (29); ... т. е. конечно, иду, или Я иду (возможно, с некоторой раздраженной интонацией...) (30); Здесь, возможно, выступает отмеченное неоднократно свойство русского языка образовывать глагольные дублеты вроде пойди возьми; возьми съешь; пойду скажу и т. д. (34-35); ... (возможно, именно этим обстоятельством объясняется такое облие имен,...)... и т. п. В прямом смысле модальное слово возможно здесь обозначает ‘я, как автор настоящего научного текста, считаю, что Х может быть, но я в этом не абсолютно уверен и по различным причинам не могу проверить’.

“Щитом” также можно считать вы­ска­зы­вания, сформулированные таким образом: Однако нельзя сказать, что... (38); ... нельзя пройти мимо того, что... (27); Вместе с тем нельзя не отметить, что... (42); Нельзя, однако, не учитывать тот факт, что... (46); Все это не может не свидетельствовать об... (52); Это не может не натолкнуть на мысль о том, что... (63) и т. п. Здесь автор непрямым образом высказывает свое собственное мне­ние или отношение к делу. Эти высказывания в принципе обозначают следующее: ‘Однако я, как автор научного текста, исследователь, ученый, считаю, что...’, ‘по моему личному мнению...’, т. е. за безличными формами скрываются авторское “я” и субъективное мнение. Однако, если бы автор выражал свое мнение и отношение прямо, читателю/ям было бы намного легче оспорить его мнение или высказать отрицательное отношение к пропозициональному содержанию его высказывания. Таким об­ра­зом, мы действительно можем считать конструкции такого типа риторическими и стратегическими, хотя это едва ли сразу бросается в глаза.

Автор научного текста, т. е. его авторское “я”, также скрывается за модальными кон­струк­циями (нужно/необходимо + инфинитив глагола; ср. например: Но нужно сказать, что... (32); Однако нужно сказать, что... (37); Нужно также сказать, что... (26); ... более точно, нужно говорить о том, что... (28); ..., необходимо обсудить две... (31); Но необходимо при этом вспомнить, что... (27); ... необходимо помнить, что... (ВМУ, 109)) и за безличными конструкциями, выражающими эпистемическую модальность (важно, известно, существенно, естественно, конечно, безусловно, к сожалению, дейст­ви­тель­но, очевидно, разумеется, небезинтересно, интересно и т. д.). Напри­мер: Важно, что в этом случае речь идет о соединении двух значащих, ... (27); Известно, что именно Я-конструкции в большинстве европейских языков передают именно подчеркнутость, противопоставленность... (30); По этому поводу, как известно, существует много трактовок... (37); Существенно, что принимая тезис о местоименно-партикульном возникновении словоизменительных флексий... (28); Ориентация на горизонт ожидания собеседника связана не только с..., но и, естественно, с введением в коммуникацию принципиально нового по информации сообщения (31); Конечно, принять решение в этом смысле очень сложно (37); Совершенно очевидно, что... (43, 46); Отсюда понятно, что... (45); Нетрудно заметить, что... (54); Интересно, что... (67); Как известно, ... (ВМУ, 79); Требует, разумеется, описания... (ВМУ, 80) и т. д. Такие конструкции очень характерны для русского письменного академического дискурса. Ими имплицитно, т. е. непрямо выражается авторское “я”: ‘я, автор, считаю важным / известным / существенным / естественным и т. д., что... ’.

Непрямыми в письменной научной коммуникации также являются безличные конструкции с глаголом казаться или оказаться. Например: Так, на­пример, кажется очевидным, что таким актуализатором, привязкой к на­стоящему, является... (37); ... то, как кажется, можно предположить, что... (37). Кому в этих и подобных случаях что-то кажется или казалось? Естественно, самому автору текста. Но кроме компонента “я” в безличной форме кажется содержится неопределенный компонент “не-я” (реципиент(ы) текста или реципиент(ы) и коллеги). Модальными маркерами типа кажется автор эксплицитно сигнализирует свою личную неуверенность. Его высказывания, таким образом, становятся менее категоричными. Выражением неуверенности также являются безличные высказывания типа Оказалось, что выдвигаемая гипотеза вполне “работает” (34), которые являются безличными только по форме: на самом деле, за безличной формой оказалось скрывается авторское “я”.

Для письменного научного дискурса, как для русского, так и, например, для чешского языка [ср. Dцnninghaus 2002], характерны безличные причастные конструкции, в которых отсутствует прямое выражение агенса. Например: ... как было сказано вначале... (35); В большинстве приведенных примеров... (39); ... в об­суждав­шихся выше примерах просвечивает более общая идея... (40); Этому вопросу посвящено уже несколько работ... (29); ... как уже было отмечено, ... (ВМУ, 83, 90) и т. п. Можно считать такие конструкции примерами непрямоты научной ком­му­никации, т. к. за причастными формами скрывается авторское “я”. Ими им­пли­цитно выражается ‘Как я сказал вначале... ’, ‘В большинстве примеров, которые я привел / приведу... ’, ‘... в примерах, которые я выше обсуждал... ’ и ‘Этому вопросу я сам и/или другие исследователи уже посвящали несколько работ’. В отличие от первых двух примеров, в последнем случае имплицитно выражается неопределенный “совокупный субъект” с неопределимым компонентом “не-я”. Скорее всего, в этом случае имеется в виду не ‘я сам... ’, а ‘другие иссле­до­ва­тели... ’. Кто именно стоит за этой формой, мы узнаем, только если в продолжении высказывания указаны фамилии этих других исследователей. Однако иногда эти данные в научных текстах отсутствуют.

Имплицитно авторское “я” выражается также в безличных конструкциях следующего типа: Второй подвид “скрытой памяти” языка, как указывалось, это та ситуация, когда категориальные формы, например, одной и той же лексемы различаются при помощи некоего форманта, который уже не воспринимается и не описывается сейчас как носитель какого-то самостоятельного значения (35). Здесь элемент как указывалось понимается ‘как я, автор текста, указывал...’ или ‘как мною, автором текста, было указано...’. Второй, неопределенный компонент “не-я” имплицитно и непрямо выражается в конструкциях типа: В многочисленных исследованиях русского (и славянского) неоднократно отмечалось, что... (35); ... как это делалось в течение многих лет (26) и т. п. Здесь остается неясным и не­опре­де­лен­ным, кто именно нечто отмечал, кем нечто делалось. Имплицитно вы­ра­жаемый компонент “не-я” в таких конструкциях обычно нельзя определить с абсолютной уверенностью.

Неопределенный компонент “не-я” содержится также в высказываниях типа: Введение в интерпретацию также и лингвиста представляется в настоящее время концептуально оправданным (25). Кому “введение в интерпретацию” “пред­ставляется оправданным”? Мне, автору научного текста, или неопределенной “сово­куп­ности субъектов”?

Непрямыми также являются следующие высказывания: Описание его [типа скрытой памяти — С. Д.] предлагается одновременно с позиций перцептивно-ком­му­ни­кативных и с позиций метатеоретических (25); Таким образом, в исследование вводится и фигура лингвиста-синхрониста (25); ... формант, который не вос­при­ни­мается и не описывается как... (26); Предлагается для синхронного состояния, что... (26); ... вопрос этот активно обсуждается и в самые последние годы (27); И во­прос о наличии у них первичного автономного значения не то, что бы отри­цается, но и не ставится (28); Положение вещей может оцениваться как воз­можное только в определенных обстоятельствах, ... (ВМУ, 85); Положение вещей характеризуется как... (ВМУ, 88); Объект... характеризуется как такой, чьи... (ВМУ, 88); Качества объекта определяются или как... (ВМУ, 88) и т. п. В таких и подобных случаях мы также не можем точно определить, кто принадлежит к семан­тическому пространству выражаемого компонента “не-я”. Агенсы здесь не ука­заны, так что нельзя понять, кто именно отвечает за названные в указанных вы­сказываниях действия.

Еще ярче проявляется “непрямота” письменной научной коммуникации в неопределенно-личных конструкциях, например: Идея... становится все более активной: говорят о “культурной памяти”, об “исторической памяти”, по памяти “гене­тической” [Яковлева 1998; Добродомов 2002] (25). В данном случае ясно, кто выступает за неопределенно-личной формой говорят: указанные за высказыванием в скобках лингвисты. Совершенно иначе обстоит дело в следующем высказывании: Прежде всего я хочу поблагодарить моего... соавтора Ирину Фужерон, которая, обладая способностью видеть — в синхронии — содержательные различия там, где обычно видят только легко заменяемые варианты или вообще на эти различия не обращают внимания, во многом способствовала написанию этой статьи (26).

Кто именно видят, не обращают внимания, точно определить нельзя, ясно только, что выражен компонент “не-я”. Неопределенными остаются также конструкции следующего типа: По одной из них, словоизменительные флексии... возникли из местоименного характера добавок, которые одни считают местоименными частицами, дейкти­ческими частицами и т. д. (27); На современном уровне развития языков бывают представлены два варианта употребления личного местоимения 1 лица в речи, то есть: ... (26). Кто считает, что ‘Х’ и кем бывают представлены ‘Х’, мы, читатели научного текста, никогда не узнаем, хотя прямая информация об этом могла бы быть полезна. Тот факт, что прямой информации об агенсах в тексте не дается, говорит нам о том, что она автором научного текста в данных контекстах кажется нерелевантной. Иначе она была бы обязательно указана.

Особой формой “щитов”, служащих для защиты автора научного текста и для убеждения реципиента текста, т. е. читателя, являются высказывания, в которых сами факты “говорят” за себя; ср. например: Переход к иному виду ее манифестации... показывает, что... (26); ... обращение к диахронии показывает, что... (26); И эта интерпретация ведет к диахроническим исследованиям, ... (25); И только пристальное исследование... позволяет выявить... (25); Анализ... показал, что... (29); Последний пример подводит нас к интерпретации тех случаев, когда... (29); ... разыскания, как оказывается, дают возможности найти... (27); Как пока­зы­вает этимологиеский анализ... (31); ... соображения опираются на... (33); ... обращение к диахронии показывает, что... (35); Занятия славянскими частицами-партикулами в целом приводят к мысли, что... (36); ... анализ... выявил... (37); Апелляция к внутренней форме слова позволяет понять... (44); Исследование вопроса, ... подскажет, почему... (45); Ономасиологический подход к производному слову поз­воляет взглянуть на... (61); Анализ лексики... показал, что... (67); Обращение к старо­славянскому языку... позволило нам... (70); Результаты проведенного исследования свидетельствуют, как... (71); Представление материала в таком ракурсе предполагает наличие ответов на целый ряд вопросов: ... (ВМУ, 79); Такой подход позволяет реализовать обучение речевому общению на казахском языке, так как... (ВМУ, 109) и т. п. В этих и подобных высказываниях лица, которые на самом деле стоят за фактами, за указанными действиями, отходят на задний план и эксплицитное выражение авторского “я” отсутствует. Таким образом, ответственность за пропозицию, т. е. за содержание каждого отдельного высказывания, с авторского “я” или с других лиц перемещается на сами факты. Этим подчеркивается впечатление объективности научного текста. Пропозициональное содержание высказывания становится более и легче приемлемым для читателя. Тем самым, шансы на положительную оценку содержания повышаются [ср. Luukka, Markkanen 1997: 169]. За такими конструкциями скрывается авторское “я”: ‘я, автор, или мы, авторы, считаю/считаем, что...’, ‘по моему/нашему мнению...’. У нас нет возможности точно определить, как заполнить семантическое пространство компонента “не-я” этих имплицитных и непрямых референций на лица.

В высказываниях этого типа замена агенса приводит к тому, что ответственность за высказанное перемещается на факты. Когда факты существуют сами по себе, что-то до­ка­зы­вают нам, мы скорее готовы верить, чем когда нам о чем-то гово­рит некоторый человек, например, автор научной статьи. Человек может ошибаться, может выразить свое личное мнение, но факты как будто бы объективны. На то, что это только иллюзия, мы, читатели научного текста, едва ли обращаем вни­ма­ние. Нас интересуют именно факты, но не мнение одного иссле­до­ва­теля или группы ученых. Таким образом, конструкции, в которых сами факты говорят за себя, можно считать “щитами” и непрямыми средствами выражения в научной коммуникации. Они — элементы риторических стратегий.

Подводя итоги, можно утверждать, что научная коммуникация действительно в определенном смысле является непрямой. Использование так называемых “щитов” — особая форма вербального поведения, которая в современной лингвистике обозначается английским термином hedging. Оно, в первую очередь, служит для убеждения чита­теля и воздействия на него. При помощи таких “щитов” автор научного текста может манипулировать восприятием читателя, влияя на его отношение к высказанному, к пропозициональному содер­жанию научного текста. Пись­менный академический дискурс в виде научных статей изобилует различными формами “щитов”. Перемещение центра внимания от автора, т. е. от авторского “я”, на научно-релевантные факты есть выражение высокой меры рито­ри­ческого и непрямого характера научной коммуникации.

Тем самым подтверждается, что “человек обращается к прямой коммуникации только в случае, если средства непрямой коммуникации оказываются менее эффек­тив­ными и экономными при достижения коммуникативных целей” [Дементьев 2000: 6]. Как показывает данный анализ, и в научном контексте “непрямота” вы­ра­же­ния играет свою важную роль.

ЛИТЕРАТУРА

, (ред.) Англо-русский словарь по лингвистике и семиотике. Около 9000 терминов. Издание второе, исправленное и дополненное. Москва, 2001.

бщая лингвистика. Благовещенск, 1998.

, (ред.) Имплицитность в языке и речи. Москва, 1999.

Дементьев коммуникация и ее жанры. Саратов, 2000.

О речевой системности научного стиля сравнительно с некоторыми другими. Учебное пособие. Пермь, 1972.

Лаптева выражения авторского “я” в русской научной речи // (отв. ред.), Язык и стиль научной литературы. Теоретические и прикладные проблемы. Москва, 1977.

Норман местоимение мы: внутренная драматургия // Russian Linguistics. 2002. 26.

ктивные процессы в русском языке последнего десятилетия 20-го века // Panzer B. (ed.) Die sprachliche Situation in der Slavia zehn Jahre nach der Wende. Beitrдge zum Internationalen Symposion des Slavischen Instituts der Universitдt Heidelberg vom 29. September bis 2. Oktober 1999. Frankfurt/M. u. a., 2000. (= Heidelberger Publikationen zur Slavistik. Linguistische Reihe; 10).

Иmejrkovб S. Academic Writing in Czech and English // Ventola E. & Mauranen A. (eds.), Academic Writing. Intercultural and Textual Issues. Amsterdam/Philadelphia, 1996. (Иmejrkovб 1996а).

Иmejrkovб S. Jak psбt odbornэ иlбnek // Иmejrkovб S., Daneљ F., Kraus J., Svo­bo­d­ovб I. (eds.) Иeљtina, jak ji znбte i neznбte. Praha, 1996. (Иmejrkovб 1996b).

Иmejrkovб S., Daneљ F. Academic Writing and Cultural Identity. The Case of Czech Aca­demic Writing // Duszak A., Uliиnэ O. (ed.) Jazyk a Text II. Vэbor z lingvistickйho dнla Frantiљka Daneљe. Ибst 2. Praha, 1997.

Daneљ F. Jazyk vмdy // Daneљ F., Bachmannovб J., Иmejrkovб S., Krиmovб M. (eds.) Иeskэ jazyk na pшelomu tisнciletн. Praha, 1997.

Daneљ F. Jakou шeин mluvн vмda. Modalizace vмdeckйho diskurzu // Slovo a sloves­nost. 2000. 61/2.

Dцnninghaus S. Zum Autoren-Ich im schriftlichen akademischen Diskurs (an Beispielen aus dem Tschechischen) // Blankenhorn R., Dцnninghaus S., Marzari R. (eds.), Beitrдge der Europдischen Slavistischen Linguistik (POLYSLAV) 5. Mьnchen, 2002. (Die Welt der Slaven. Sammelbдnde/Sborniki; 15).

Hoffmannovб J. Stylistika a... Souиasnб situace stylistiky. Praha, 1997.

Hyland K. Hedging in Scientific Research Articles. Amsterdam/Philadelphia, 1998.

Lakoff G. Hedges: A Study in Meaning Criteria and the Logic of Fuzzy Con­cepts // Journal of Philosophical Logic. 1973. 2.

Luukka M.-R., Markkanen R. Impersonalization as a Form of Hedging // Markkanen R., Schrцder H. (eds.), 1997.

Markkanen R., Schrцder H. (eds.) Hedging and Discourse. Approaches to the Analysis of a Pragmatic Phenomenon in Academic Texts. Berlin/New York, 1997.

Matthews P. H. The Concise Oxford Dictionary of Linguistics. Oxford/New York, 1997.

Myers G. The Pragmatics of Politeness in Scientific Articles // Applied Linguistics. 1989.10/1.

Prince E., Frader J., Bosk C. On Hedging in Physician-Physician Discourse // Di Pietro R. J. (ed.) Linguistics and the Professions. Proceedings of the Second Annual Delaware Symposium on Language Studies. Norwood (NJ), 1982.

1         В примерах, взятых из журнала “Вопросы языкознания”, указан лишь номер страницы. В свою очередь, примеры, взятые из журнала “Вестник Московского университета” (серия 8 “Филология”, 2002, № 4), обозначаются ВМУ + номер страницы.